Тэд Уильямс 
Время скидок в Аду

Бобби Доллар – 2

«Тэд Уильямс «Время скидок в Аду»»: Эксмо; Москва; 2014
ISBN 978-5-699-75318-5
Аннотация

Меня тысячу раз посылали к чертям. Но теперь я правда туда отправляюсь. Новые приключения Бобби Доллара, также известного как ангел Долориэль. На этот раз ему придется отправиться прямиком в Преисподнюю, чтобы спасти свою подругу, прекрасную графиню Холодные руки, из лап Элигора, Великого Герцога Ада. Преодолев тысячи миль ужаса и страданий, Бобби должен добраться до Пандемониума, столицы Геенны огненной, и похитить Казимиру. Но даже если ему удастся выбраться из Ада невредимым, на земле его поджидает убийца — психопат Смайл. Черный юмор, еще более черные приключения и необычные персонажи придутся по вкусу даже самому требовательному читателю. Впервые на русском языке!

Тэд Уильямс
ВРЕМЯ СКИДОК В АДУ

Я посвятил первую книгу о Бобби Долларе моему дорогому другу — Дэвиду Пирсу. С тех пор как нас покинул Дэвид, ушли еще несколько важных для меня людей — Джефф Кайе, Пегги Форд и Иэн Бэнкс — и не только они.
Я рад, что Дэвид теперь в такой отличной компании, но мое сердце болит при мысли о том, что они могли бы еще немного побыть с нами.

БЛАГОДАРНОСТИ

Как всегда, в создании этой книги помимо меня участвовало много человек (хотя я больше всех писал).

Моя жена Дебора Бейл всегда помогает мне своими мудрыми словами, спокойными рассуждениями и периодически дает мне пинка под зад. Мой партнер.

Мой агент Мэтт Байлер — еще один незаменимый партнер, правда, с ним я не целуюсь (но с ним все равно весело).

Мои любимые редакторы, Шейла Гилберт и Бетси Уолхайм , с большим интересом помогали мне в работе над книгой. Благодарю Мэри Лу Кейпс-Платт , которая помогла книге обрести ее финальную форму. В общем, большое спасибо всем в издательстве DAW. 

Лиза Твайт продолжает содействовать мне в освоении киберпространства и помогает с миллионом других разных дел, за что я ей безмерно благодарен.

Спасибо Шэрон Л. Джеймс за помощь с древнегреческим и, конечно, всей армии поклонников Бобби Доллара , всем прекрасным людям, читателям и друзьям — особенно посетителям моего сайта tadwilliams.com и страницы на Фейсбуке (tad.williams и AuthorTadWilliams), не говоря уже о читающих меня в Твиттере — они в основном видят сообщения, исправленные моей женой (MrsTad), чтобы я выглядел умнее.

О, и еще спасибо царю Соломону, Гермесу Трисмегисту и авторам «Молота ведьм»  за помощь в охоте на ангелов и пререканиях с демонами.

Большое спасибо, my droogs.

Пролог
ТЕПЛЫЙ ПРИЕМ

В жизни каждого, или в загробной жизни как в моем случае, наступает момент, когда нельзя не задаться вопросом: какого хрена я здесь делаю?  Со мной это случается чаще, чем с другими (в среднем пару раз в неделю), но такого, как сейчас, еще не бывало. Видите ли, я как раз собирался попасть в Ад. Добровольно.
Меня зовут Бобби Доллар — или иногда Долориэль, в зависимости от того, в какой компании я нахожусь. В это мерзкое место я прибыл на лифте: это был очень-очень долгий спуск, о котором я, может быть, расскажу позже, а может, и нет. К тому же я был в чужом теле, а всю информацию об этом месте я получил от жуликоватого ангела-хранителя — она нашептала мне ее во сне. Не то чтобы я узнал от нее много полезного. На самом деле, все ее слова можно свести к одной простой фразе: «Ты даже не представляешь, как это будет паршиво».
И вот стою я там, прямо перед входом в Ад, у подножия моста Нерона, неприметного каменного сооружения, которое протянулось через пропасть такой глубины, что, если бы мы оказались на старой доброй Земле, эта дыра, скорее всего, прошла бы через всю планету и вышла бы с другой стороны. Но Ад находится не на старой доброй Земле, и это ущелье вовсе не бездонное — нет-нет. Видите ли, на самом дне, там в темноте, в невероятном количестве километров отсюда творилась настоящая хрень. Это было понятно по слабым крикам, доходившим до меня. Я все думал, как тяжко должно быть тем ребятам, что их крики слышно здесь наверху. И что именно заставляло их так кричать? Я начинал задавать вопросы, ответы на которые не хотел знать.
Если все это еще недостаточно странно для вас, то вот вам еще один интересный факт: я — ангел. Так что я не просто отправлялся в самое ужасное из всех возможных мест, но я отправлялся туда в качестве врага и шпиона. И я собирался украсть кое-что у одного из самых жестоких и самых могущественных демонов, известных миру, — у Всадника Элигора, Великого Герцога Ада.
Что я собирался украсть у Элигора? Мою девушку, Каз. Она тоже демон и принадлежит ему.
Кстати, когда я сказал, что я ангел, то не имел в виду такого ангела отмщения с крыльями, поражающего врагов праведным огнем. Нет, я из тех, кто живет на Земле, большую часть времени притворяется человеком и выступает в поддержку человеческих душ на Божьем суде. Другими словами, я практически государственный защитник. Так что, зная достаточно о нашем конфликте, можно понять, что у меня были серьезные проблемы. Я против Великого Герцога Ада на его же земле — отличная битва, правда?
Я находился в большом закрытом пространстве, подобного которому, без сомнения, раньше никогда не видел — возможно, вообще никто такого не видел. Все эти средневековые художники, рисовавшие здесь, даже самые находчивые, не обладали достаточным размахом. Меня окружала стена из грубого кирпича, и она тянулась вдаль, исчезая из виду. Казалось, она слегка изгибается по обеим сторонам, как будто сама бесконечная пещера была футляром для гигантского цилиндра двигателя. Предположительно, впереди у дальней стороны моста была еще одна стена — поршень внутри большого цилиндра и пункт моего назначения, бесконечная башня под названием Ад. Мост был уже, чем расстояние между моими вытянутыми в сторону руками, всего метра полтора шириной. Этого было бы вполне достаточно, но под узким мостом не было ничего, кроме пустоты — эта бездна простиралась на такую глубину, которую нельзя увидеть или осознать, но мерцающего адского света было довольно, чтобы понять, как очень-очень далеко я буду падать, если оступлюсь.
Поверьте мне. Как любое здравомыслящее существо, я бы с удовольствием оказался в любом другом месте, но, как объясню позже, я немало потрудился, чтобы забраться в такую даль. Я узнал, как попасть сюда, нашел вход, на который забыли поставить охрану, и даже надел новенькое тело демона (потому что только так я мог безопасно путешествовать по Аду). Возможно, я и был незваным гостем, но я уже немало поплатился за эту поездку.
Приближаясь к мосту, я глубоко вдохнул — смелое решение, когда в воздухе витает серный дым и слабый, но легко узнаваемый запах поджаривающейся плоти. Ногой я поддел камешек, и тот упал в пропасть. Я даже не пытался уловить звук его падения, так как это было довольно бессмысленно. Можно выдержать ужасные вещи, пока не иссякнет вся твоя храбрость, и я знал, что дальше будет только хуже. Даже если я и прошел бы через этот узкий мост и сумел пробраться в Ад, это местечко все равно было забито существами, которые ненавидели ангелов вообще и меня в частности.
Мост Нерона был построен в Древнем Риме, и он назван в честь императора Нерона, того самого, который веселился, пока Рим горел. Нерон не был самым плохим императором в Риме, но он в любом случае был отвратительным ублюдком, потому что, как мы знаем, пытался убить свою мать. Дважды.
Его мать, Агриппина, была сестрой еще более мерзкого ублюдка — Калигулы, — вы, должно быть, о нем слышали. Он женился на другой своей сестре, но трахался со всеми из них. И все же, несмотря на все странности ее братца, в итоге погибшего от ножа собственного охранника, Агриппина смогла восстановить свою репутацию и выйти замуж за преемника Калигулы, императора Клавдия. Каким-то образом она даже сумела убедить Клавдия сделать Нерона, ее сына от предыдущего брака, преемником императора вместо его родного сына. Когда Нерон был объявлен наследником престола, она убила беднягу Клавдия, скормив ему ядовитые грибы.
Несомненно признательный матери за помощь в том, что он стал самым могущественным человеком в мире, Нерон тут же отвернулся от нее и приказал убить. Сначала он попробовал уловку с лодкой, которая должна была разбиться, но Агриппина оказалась крепкой старой стервой и вернулась на сушу, поэтому Нерон отправил к ней своих солдат, и они закололи ее саблями.
Семейные ценности в стиле Древнего Рима.
Нерон сделал еще много гадких вещей во время своего правления, например, сжег до хрена невинных христиан, но не поэтому его проект, этот мост, перед которым я стоял, оказался в Аду Видите ли, чего Нерон не понял, так это что успех его матери в замужестве с Клавдием и продвижении сына был результатом небольшой сделки с влиятельным обитателем Ада, могущественным демоном по имени Игнокули. Так что Игнокули и его адским друзьям было (буквально) пофиг на то, что Нерон убил свою мать — наоборот, они даже были в восторге. Но при этом они ожидали, что Нерон оправдает условия сделки, которую заключила Агриппина, чтобы возвести Нерона на трон Римской империи, потому что у Ада были большие планы на Рим. Но Нерон отказался сотрудничать. Честно говоря, он, возможно, не понимал, как широко распространялась деятельность Ада — у римлян были другие представления, бог Плутон, Елисейские Поля в его подземном царстве и все такое. Прямо как с кинопродюсером из «Крестного отца», который думал, что может послать к чертям Дона Корлеоне, а на следующее утро обнаружил, что к декору его спальни добавили лошадиную голову.
Раздражать Ад — не очень хорошая идея. У молодого Нерона дела резко ухудшились, и вскоре он потерял трон и оказался в бегах. Закончил он тем, что совершил самоубийство. Однако настоящие сюрпризы еще ждали впереди.
Игнокули, как большинство руководителей Ада, отлично умел затаивать злобу. Когда Нерон прибыл в Ад, он обнаружил, что для него был создан специальный вход. Ага, мост Нерона. Тысячи демонов, одетых в пышную форму Римской гвардии, уже ожидали его, готовые сопровождать Нерона на мосту и показать все то великолепие, к которому он привык в жизни. Пышная процессия вереницей шествовала по мосту над пропастью, стуча в барабаны и ревя трубами, но когда Нерон перешел мост, его свита вдруг исчезла, оставив императора наедине с тем, кто его ожидал, — это был не Игнокули, а покойная мать Нерона, Агриппина. Должно быть, она выглядела ужасающе, вся побитая, истощенная и мокрая — в напоминание о первой попытке ее убийства. Кровь текла из ран от мечей, которыми ее убили. Осознав вдруг, что его не ждет геройский прием, Нерон попытался ускользнуть назад, но теперь появился Игнокули — огромный вибрирующий шар из глаз и зубов, тонна злобной слизи, перекрывшая бывшему императору путь к отступлению.
«Caveat imperator», — как сообщается, сказал демон. В Аду плохие шутки считаются особо серьезной формой пытки. Затем Агриппина схватила сына своими покалеченными кровавыми руками и с силой, которую никогда не применяла в жизни, потащила его, пронзительно кричавшего, к вратам Ада и навстречу уготованной ему судьбе, которая была не под стать императору. И конечно, как я слышал, он все еще здесь, может быть, на самом дне — кричит вместе с остальными.
После этого мост Нерона был практически забыт, пока сюда не попал я — к монументу, напоминающему о том, что никогда, никогда, никогда нельзя злить большую шишку в аду, — тому, что я уже с успехом сделал. Как думаете, может, вселенная пытается мне что-то сказать?
Я вступил на мост и пошел вперед.
Казалось, целый час я переставлял ноги одну за другой, когда вдруг заметил, что крики, доносившиеся снизу, стали громче. Я надеялся, это означает приближение к середине моста, но вполне вероятно, что там внизу просто закончился перерыв на обед. Я посмотрел вниз, пытаясь побороть головокружение, не столько физическое, сколько моральное. Сломанная перспектива пламени, исходящего из щелей в стенах пропасти, делала его похожим на концентрический огонь, на горящую мишень.
Нечто с кожистыми крыльями пронеслось мимо, жутко напугав меня, и я понял, как близко к краю я стоял. Я передвинулся к центру моста и пошел вперед — что было неверным направлением по любым стандартам здравомыслия. Крылатое существо снова пролетело рядом, задев мое лицо, но при тусклом свете я его не разглядел. Вряд ли это была летучая мышь, потому что существо плакало.
Несколько часов спустя тлеющая мишень все еще виднелась более-менее прямо подо мной. Когда приходится пересекать адский ров, который простирается вдаль, как штат Южная Дакота, то понятие «почти в середине» становится относительным, а вся затея кажется очень угнетающей.
Но все это было ради Каз, продолжал я напоминать самому себе, ради графини Холодные Руки, прекрасной, но падшей юной девушки, заключенной в бессмертное тело и приговоренной к жизни в Аду. Нет, это было даже не ради Каз, это было ради нас двоих, ради тех моментов счастья и спокойствия, когда мы лежали вместе в постели, а адские полчища рыскали по улицам Сан-Джудаса в поисках меня. Да, она сама была одним из адских приспешников, и да, она почти намекнула, что я превращаю случайный секс между врагами на поле боя в какую-то абсурдную, наивную историю любви… но видит Бог, она была прекрасна. Никто в моей ангельской жизни не вызывал у меня таких чувств. Более того, проведя время с ней, я понял, каким пустым было мое существование раньше. Если бы не это, я бы принял все за демонические чары — подумал бы, что меня просто соблазнили и я попался на самую старую уловку Дьявола. (Была еще одна причина для моей уверенности в том, что меня не надурили. Это было связано с серебряным медальоном, но об этом я расскажу позже.) Но в любом случае, если то, что я чувствовал к Каз, было уловкой, иллюзией, тогда все остальное просто не имело смысла.
Любовь. Шутки в сторону, но настоящая, сильная любовь действительно имеет кое-что общее с самим Адом: она выжигает тебя изнутри.
Прошли часы, и я был загипнотизирован бесконечными, мерцающими тенями и не сразу осознал, что темное пятно впереди на мосту было не просто очередной тенью или обманом зрения, а чем-то настоящим. Я замедлил шаг, прищурился, осознав, что моя смутная полужизнь вдруг разбилась вдребезги. Оно ожидало меня? Может, Элигор узнал о моем приближении и подготовил радушный прием вроде того вавилонского кошмара с рогами, который я еле пережил в Сан-Джудасе? Единственным, что смогло его остановить, был ценный предмет из серебра, медальон Каз, но сейчас у меня ничего такого с собой не было. Я находился в обнаженном теле демона, и у меня не было оружия. У меня не было даже какой-нибудь палки.
Приблизившись, я увидел, что нечто не стояло прямо, как человек, а было скорее похоже на животное на четырех лапах. Подобравшись ближе, я понял, что оно уползает от меня — первый момент чувства облегчения на этом гребаном мосту. Но сынок мамы Доллар не дурачок, по крайней мере, не явный дурак; догоняя одинокое существо, я замедлился, чтобы хорошенько рассмотреть его.
Оно было человекоподобным, но мерзким на вид, похожим на слепое, неуклюжее насекомое. На его скрюченных руках не было пальцев, тело было искривлено, и даже по меркам этого жуткого места, оно отражало слишком мало света: казалось, это не твердое тело, а лишь пятно на поверхности реальности. Я стоял прямо позади него, но оно, казалось, не осознавало моего присутствия и все продолжало ползти, будто хромой грешник, который тащит свое тело вперед, хотя каждое движение дается ему с большим трудом. Его движения были так медлительны, что я задумался, сколько же времени оно уже провело на мосту? Если оно глупое и медленное, это еще не значит, что оно не может напасть на меня. Я подумал, что можно просто перепрыгнуть через него, но не был уверен в устойчивости этого моста.
— Что с тобой? Ты ранен? — спросил я.
Внезапный звук моего нового демонического голоса, слегка дребезжащего, поразил даже меня, но ползущее существо не обратило никакого внимания. Я попробовал снова:
— Мне надо пройти.
Тишина. Если ползущее существо не было глухим, то оно точно таким притворялось.
Отчаявшись, я наконец нагнулся и дернул его за ногу, чтобы привлечь внимание, но человекоподобное существо хоть и выглядело крепким, на самом деле оказалось хрупким, как воздушное безе. Его конечность развалилась в моей руке на слоистые частицы до самого колена. В ужасе я отбросил оставшийся кусок ноги. Он разлетелся вдребезги, его частицы покатились к краю моста и растворились в темноте. Существо наконец-то остановилось, чтобы повернуться ко мне, и я увидел серое лицо с пустыми глазницами и дырой на месте рта, широко растянутого от ужаса или удивления. Затем оно наклонилось на одну сторону, словно потеря ноги нарушила его баланс, и беззвучно опрокинулось вниз.
Потрясенный, я перешагнул через скользкие остатки и продолжил путь.
Чем бы ни оказался этот ползучий ужастик, он был не единственным в своем роде. Вскоре я догнал еще одно серое существо — очередной человекоподобный шар, крадущийся ко все еще невидимым стенам Ада. Я попробовал легонько толкнуть этого, чтобы привлечь его внимание. Он выглядел нежным, как морская губка, но одно прикосновение к нему вызвало у меня тошноту Как может нечто бестелесное иметь форму и тем более ползти вперед с таким слепым упорством? Но это же Ад , напомнил я себе, или, по крайней мере, его окрестности . Понятия нормальности здесь неприменимы.
Я снова толкнул его. Как и его предшественник, он повернулся, но этот потянулся ко мне своими бесформенными руками; в ужасе и отвращении я отступил назад и пнул его, попав сзади по туловищу. С тихим хрустом оно развалилось на несколько больших частей. Я переступил через них, хотя они все еще извивались, и спихнул пару частей в бездну. Я не стал смотреть, как они падают вниз.
Шли часы, то есть шли они в нормальной жизни, и я встречал очередных мерзких тварей. Я забросил идею как-то пообщаться с ними и просто спихивал их со своего пути, пробираясь вперед через эти разумные частицы. Сбив несколько существ, я почувствовал запах, исходящий от моей кожи, будто легкий след жидкости для разжигания в углях от барбекю. Эти существа были медлительными и неразумными, как умирающие термиты, и настолько отвратительными, что я даже не могу это объяснить. Я хотел стереть их всех в порошок, оставить от них пустое место. В действительности я терял последние остатки разума.
Странно, но именно Ад спас меня. Проложив дорогу через целую стаю извивающихся существ, сбросив их тела в бездну, я наклонился, пробиваясь сквозь облако очередных кружащихся частиц, и увидел, что впереди мост больше не уходит в пустоту. У этого ужасного перехода был конечный пункт — я верил в это лишь потому, что должен был. Теперь я видел его перед собой, эту стену изломанного черного кирпича, посередине которой были огромные ворота из ржавого железа, поднимавшиеся в высоту, как небоскреб. Но тысячи серых, неразумных существ все еще мелькали между мной и воротами.
Готов поспорить, некоторые из вас не могут понять, что такого ужасного в том, чтобы пробираться сквозь толпу существ, которые даже не оказывают сопротивления, которые рассыпаются от моего прикосновения, словно пепел. Попробуйте представить это по-другому: возможно, от них ничего не осталось, кроме этой первичной формы, как от жителей Помпей, чьи тела сохранились под слоем горячего пепла, выброшенного Везувием. Но все они когда-то были людьми.
Понимаете, преодолевая последний пролет моста, продираясь сквозь ползущих существ, разрушая их в частицы порошка так, что за ними не было видно моста или моих ног, я наконец понял, кто они. Не падшие души — это было бы слишком. Они не были пленниками Ада, они не пытались вырваться, они пытались попасть внутрь . Существа были душами, которых приговорили к заключению в Чистилище, они были сущностями бесчисленных человеческих жизней — загубленных жизней, но не безнадежно грешных. И по какой-то причине эти существа, когда-то бывшие мужчинами и женщинами, были так полны ненависти к себе, что вечно ползли к тому месту, где, по их мнению, они и должны находиться.
Я мог бы пожалеть их, но грустное осознание правды делало все еще хуже. Я приближался к стенам Ада, а существа, тесно сбившись, будто мотыльки на лампе, двигались вперед, поддавшись порыву саморазрушения, который они не могли понять. Я был слишком измучен, чтобы что-то сказать, но внутри меня все кричало. Я будто вплавь пробивался через столпившуюся массу до тех пор, пока все мое существо не превратилось в грязные частицы и кружащуюся пыль с запахом керосина, пока я не перестал осознавать, где нахожусь, а тем более, где находится мост — единственное звено между мной и забвением. Но то, что я не упал — это единственный факт, доказывающий, что кто-то или что-то большее хотело меня спасти.
С трудом дыша и бормоча что-то, я остановился, чтобы вдохнуть, и понял вдруг, что передо мной находится не что иное, как массивные, ржавые ворота и черный камень: я добрался до тени у подножия входа в Ад. Ползучие существа остались позади, будто прикованные к мосту невидимой силой. Этим жалким, самоненавидящим сущностям не было места в Аду — хотя они думали иначе. Их не пустят внутрь.
Ну а Бобби Доллара? Вероятно, со мной все было по-другому. Никакая охрана, кроме здравого смысла, не могла преградить мне вход, но от него я уже давно отказался. Судя по прелестным стандартам Ада, меня наверняка ждал теплый прием. И думаю, я совсем немного сболтну, если скажу, что выбраться оттуда окажется вовсе не так уж просто.

Глава 1
БЕСЕДА ПОД ОДЕЯЛОМ

Мы провели лишь одну ночь вместе, это так. И я помню каждую минуту.
— Ну и каково это, жить в Аду? 
— Это здорово. Мы целый день пьем содовую, играем в пул, курим сигары и никогда — слышишь, никогда — не превращаемся в ослов. 
— Больше похоже на остров Удовольствий из мультика про Пиноккио. 
— Точно. Раскусил меня. 
— Ну же, женщина, это был серьезный вопрос. 
— Может, я не хочу на него отвечать, крылатый. Теперь достаточно серьезно? 
Мы были в секретном убежище Каз, лежали обнаженными после того, как в первый раз занялись любовью (точнее, в первый, второй и второй с половиной). Она положила голову мне на грудь и обвилась ногами вокруг моего бедра, будто моллюск, схвативший свою жертву и заставивший ее сдаться. Я гладил ее волосы, золотистые, но настолько светлые, что они играли своим настоящим цветом лишь на ярком солнце. 
— Все так плохо, да? 
— Даже не можешь представить насколько, прекрасный глупый мужчина. 
Она поднялась и оперлась на локоть, чтобы взглянуть на меня. Она была так божественна, что я тут же забыл, о чем мы говорили, и просто смотрел на нее с видом умалишенного. Таким я, собственно, и был, потому что как еще назвать голого посланника Рая, болтающего о романтической ерунде с приспешницей Ада? 
— Не просто плохо, — сказала она. — Хуже, чем ты можешь себе представить. 
Я продолжал изумляться, как кто-либо, пусть даже властители Ада, могут желать зла этой ослепительной красавице. Согласно официальной версии причина в том, что у нее было лицо ангела Возрождения, прекрасное, изящное, и взгляд, полный возвышенных дум. Но по правде говоря, она выглядела как самая невинная из грешных выпускниц очень-очень дорогой частной школы. Если бы я действительно не знал, что Каз существует еще со времен плаваний Колумба, то чувствовал бы себя очень и очень виноватым после всего, что мы только что с ней сделали. Я начинал осознавать, что влюблен в эту женщину, но, конечно, она на самом деле вовсе не была женщиной, и еще она родом из Ада. Подумайте об этом немного — и вы поймете, почему я не хотел принимать нашу ситуацию слишком близко к сердцу. 
— Прости. Не надо было этого говорить… 
— Нет! Благодари свою счастливую звезду, Бобби, за то, что не знаешь этого. И я не хочу, чтобы ты знал. Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь узнал, каково там. 
И потом она вдруг на мгновение обняла меня так крепко, что я подумал, она пытается пробраться сквозь меня и вылезти с другой стороны. Ее изящное, крепкое тело казалось самой реальной и самой ранимой сущностью в мире. 
— Я не позволю тебе вернуться туда, — сказал я. 
Мне показалось, что она засмеялась. Лишь потом я понял, что этот звук был чем-то более замысловатым, чем просто смех. Ее ноги так сомкнулись вокруг меня, что я чувствовал ее влагу. 
— Конечно, нет, Бобби, — сказала она. — Мы никогда не вернемся, мы оба. Мы останемся здесь и будем вечно пить содовую. Так что поцелуй меня, идиот. 
Вы когда-нибудь теряли любимых? Когда вы все еще полны чувств, а их уже нет? Вы носите все это в себе — все несказанные слова, все дурацкие ситуации, все моменты тоски. Это будто быть супергероем и держать огромную, падающую стену, пока все остальные ищут укрытие, но вы-то уже знаете, что вам не спастись. Что в конце концов стена просто рухнет на вас.
Бывало ли, что от вас уходили со словами: «Я никогда не любила тебя»? Со словами: «Ты неудачник, ты пустая трата моего времени», которой они должны были избежать? Это вы тоже носите в себе, но не как невыносимый груз, а как болезненный ожог. Нервы будто поджарило и заклинило, а острая боль иногда ослабляется, становясь горькой и зудящей, но потом снова без предупреждения вспыхивает и превращается в агонию.
Вот еще: кто-нибудь крал у вас нечто самое важное на свете? А потом усмехался вам в лицо, оставляя вас кипеть от ненависти и беспомощности?
Отлично, теперь представьте, что все это случилось в одно и то же время, с одной и той же женщиной.
Ее звали Каз — сокращенное от Казимиры, также известной под именем графини Холодные Руки, и она была высокопоставленным демоном и самым завораживающим существом, которое я когда-либо видел. Мы встретились, когда находились по разные стороны древнего конфликта между Раем и Адом. Мы стали любовниками, и оба знали, насколько это глупо и невероятно опасно. Но что-то влекло нас друг к другу, хоть это слишком банальное и приторное выражение. Между нами сверкали искры — и даже горел бушующий огонь, который все еще пылал внутри меня, хотя она давно ушла. Иногда казалось, что он сожжет меня дотла.
Каз принадлежала Элигору, одному из Великих Герцогов Ада. После нашего романа, нашего увлечения — называйте как хотите — она вернулась к нему. Она даже пыталась убедить меня, что ей нет до меня дела, но, понимаете, я ей не верил. Я был уверен, что она чувствовала то же самое, что и я, потому что, если я был не прав в этом, значит, я был не прав во всем . Я имею в виду, настолько не прав, как если бы сказал, что низ — это верх, черное — это белое, а Земля все-таки плоская.
Можете считать меня глупцом, но я ей не поверил. Я не мог. К тому же у меня было и более реальное доказательство того, что она лгала. Не волнуйтесь, скоро и до этого доберемся.
В общем, теперь Элигор ненавидел меня, потому что я связался с его «собственностью» (ладно, еще и по другим причинам: я застрелил его секретаря, скормил его охранника и вообще мешал его планам). Стыдно, но разница в наших силах склонялась в сторону Элигора: он был царственной особой Ада, а я — мелким чиновником среднего уровня, у которого и так репутация была нечиста. Так почему я был еще жив? Потому что у меня было перо —  золотое перо из крыла одного важного ангела, которым закрепили незаконную сделку между Великим Герцогом Элигором и кем-то в Раю — кем именно, я пока так и не знал. Элигор точно не хотел, чтобы кто-то узнал про перо, а так как я его хорошенько припрятал, то был уверен в собственной безопасности. С другой стороны, у Элигора была Каз, и он забрал ее в Ад, куда я не могу попасть. Тупиковая ситуация. То есть так я думал, когда это все началось. Как в итоге оказалось, я сумел выстроить карточный домик из самых необоснованных предположений.
Ой. Снова я немного забегаю вперед. Много всего произошло еще до того, как я узнал про мост Нерона, и я, пожалуй, должен рассказать вам об этом прежде, чем мы вернемся к событиям в Аду.
Последний эпизод непрекращающегося сумасшествия из моей загробной жизни начался с того, что обычные люди назвали бы собеседованием на работу. Правда, обычных людей не оценивала бы группа разъяренных небожителей, которые могут буквально разрушить бессмертную душу одним только словом. Даже несчастным беднягам, работающим на Трампа, не приходится мириться с подобным.

Глава 2
ПЯТЬ РАЗГНЕВАННЫХ АНГЕЛОВ

Меня вызвали в Рай, а именно в Анакторон, огромный зал заседаний, в котором я когда-то бывал раньше. Это образец удивительной архитекторской невозможности с высоченными потолками, парящим столом из черного камня и рекой, текущей прямо посреди пола. Мой архангел, Темюэль (типа мой наставник), привел меня в это грандиозное здание и затем благоразумно покинул меня. По другую сторону каменного стола находились пятеро моих инквизиторов — эфоров, они парили так, будто кто-то столкнул со стола канделябр, а огонь остался гореть в воздухе.
— Господь любит тебя, Ангел Долориэль, — заявило прозрачное белое пламя, коим являлась Терентия. — Наш Эфорат приветствует тебя.
Как и при первой нашей встрече, Терентия возглавляла коллегию, хотя я знал, что Караэль, ангел-воитель рядом с ней, достиг самого высокого поста в иерархии Третьей Сферы (все, связанное с Землей и ее жителями). Возле него парил Чэмюэль, будто туман, светящийся изнутри, а рядом с Камаэлем была Энаита, детского вида сущность, которая могла быть так же строго холодна, как и Терентия, — я знал это по собственному неприятному опыту. С краю находился Разиэль, существо из тусклого, красного света, которое не имело рода. Все эти влиятельные ангелы были Началами, судьями живых и мертвых. В нашей сфере не было звания выше.
Я ответил на приветствие Терентии, стараясь не выглядеть так, словно мне хотелось закрыть глаза и закурить.
— Чем я могу служить вам, Господа?
— Правдой, — сказал Чэмюэль, почти по-доброму. — У тебя серьезные проблемы, Долориэль. Опасные проблемы. И мы хотим услышать о них из твоих собственных уст.
Серьезно? Да что вы знаете об устах?  Я так удивился, потому что Чэмюэль представлял собой расплывчатое дождевое облако. Но я не совсем тупой, поэтому просто кивнул в ответ.
— Конечно.
Эфоры спросили, я им ответил. Я старался говорить правду по возможности (так легче следить за своим враньем), но было просто чертовски много вещей, о которых я не посмел бы упомянуть — слишком много законов Рая было нарушено мной, пока я пытался докопаться до правды. Им было известно, что моя демоническая любовница Каз поделилась со мной информацией, но больше они ничего определенного о нас не знали, и это было хорошо, потому что я уверен, что дружба с врагом сурово каралась в ангельском мире, а я зашел куда дальше «дружбы». Они также были в курсе, что мой друг и партнер Сэм Райли, также известный под именем ангел-адвокат Сэммариэль, втайне работал на группу, которая занималась похищением душ, принадлежащих либо Раю, либо Аду, — группа предлагала им выбрать «Третий путь», который обе стороны древней битвы желали уничтожить. Они также знали, что Сэм сбежал, но, к счастью, не они обнаружили, что это я его выпустил. (Еще они не знали, что он предложил мне отправиться с ним во вновь созданный загробный мир Третьего пути. Я все еще иногда размышляю об этом.)
Думаю, я уже говорил, что никогда раньше не врал Раю. Конечно, у меня было множество не очень-то ангельских мыслишек, но их я хранил при себе и вслух всегда говорил правду о том, что я делал и с кем. Но за последние пару месяцев все изменилось: говорить правду было уже не вариант. Если бы мои боссы узнали, что я сделал, меня бы приговорили к заточению в самых жутких темницах Ада. Если бы мне повезло, то мне бы просто стерли память, и я бы начал все снова — еще один юный ангел, который учится, как не запачкать свое одеяние и при этом благословить Бога. Так что я соврал и продолжал врать.
— Ну, что касается последней части, я все рассказал в отчете.
— Который мы с интересом изучили, — сказала Терентия. — Но мы вызвали тебя сюда, чтобы ты снова мог рассказать о случившемся и, возможно, с нашей помощью вспомнить детали, по неосторожности упущенные в отчете.
Как можно было дать отпор такой внимательности?
— Ну, как я уже сказал, когда монстр напал на меня в заброшенном парке развлечений, ангел Сэммариэль воспользовался моментом и сбежал. Я не видел, куда он направился. А когда с галлу было покончено, его уже и след простыл.
(Битва с древним демоническим монстром действительно была правдой, и тот действительно чуть не проглотил меня, я уверяю вас. Только часть про «ой, Сэм сбежал» была не совсем правдивой.)
На мгновение темный свет Разиэля стал еще темнее, будто надвигающаяся гроза.
— Но вы с ангелом Харахелиэлем были вместе возле мертвого или почти мертвого существа. Он утверждает, что был сражен предсмертным ударом монстра, но перед тем как потерять сознание, столкнулся с Сэммариэлем. Эти нестыковки беспокоят нас.
Верховные ангелы замолчали; я чувствовал, как их свет передвигается надо мной, как они ведут разговоры, которые я не услышу, но которые определят мою судьбу независимо от моих желаний. Харахелиэль — это было настоящее ангельское имя новенького адвоката (и шпиона компании) Клэренса. А моей главной задачей было придумать воспоминания и согласовать их с рассказом новичка.
— Прошу прощения, Господин, — быстро начал я. — Конечно, вы правы. Когда я сказал «напал», я имел в виду предсмертные движения монстра. Я думал, что он мертв. Он долго лежал неподвижно, но потом оглушил ударом ноги ангела Харахелиэля и начал снова подниматься. Я всадил в него последние пули, и тогда монстр перестал двигаться.
Я молился — смешно, правда? — чтобы вспомнить верные детали или, по крайней мере, детали той версии, которую я предоставил в отчете для Рая. Как паникующий студент перед экзаменом, я днями и ночами изучал свой отчет, впрочем, как и отчет Клэренса. У меня отличная память, но, находясь здесь, в Анактороне, даже Эйнштейн приложил бы пальцы к губам и сделал бы блблблблббл. 
— Затем я увидел, что Ангел Харахелиэль лежит без сознания, а Сэм — ангел Сэммариэль — сбежал.
Я бы и дальше продолжал болтать, уделяя внимание всем важным моментам, но вовремя закрыл свой рот и стал ждать. Снова невероятная, нервная тишина. Всего лишь на мгновение, но в Рае даже мгновение может показаться целым часом.
— Еще одна вещь удивляет меня, ангел Долориэль, — сказала Энаита своим сладким, детским голосом. — Как так получилось, что вы смогли побороть существо Древней Ночи лишь серебряными пулями? Кажется странным, что такой могущественный враг может быть сражен, как какой-нибудь рядовой солдат Дьявола.
Все потому, что серебро, которое я всадил в монстра, было не просто каким-то старинным серебром. Это был подарок от Каз, миниатюрный серебряный медальон, единственная ценность, оставшаяся после ее человеческой жизни. И я уверен, она отдала мне его с любовью. Монстра из глубин времен поразил этот маленький кусочек серебра, а не все предыдущие выстрелы серебряными пулями — и это была одна из главных причин, по которой я не верил, что Каз просто соблазнила меня. Но я не мог рассказать об этом эфорам — это было бы все равно что сказать, будто сам Господь на огненной колеснице спустился с небес и задавил этого галлу. 
— Я и сам не знаю, — ответил я так смиренно, как только мог. — Во время нашей двухчасовой битвы я всадил в него немало серебряных пуль. А в конце… казалось, он уже с трудом двигается.
Что было враньем. Пока я не применил медальон Каз, существо глотало серебряные пули, будто лимонные леденцы.
— Может, я…
Если бы я дышал, то наверняка сделал бы очень глубокий вдох, потому что я был напуган, и у меня не было подходящего ответа.
— Я действительно не знаю.
— Не стоит недооценивать Божьего ангела, — вдруг сказал Караэль. Я услышал его, хотя он обращался к остальным эфорам. — Чтобы сражаться с врагами Рая, ангел Долориэль прошел подготовку в отряде ответного удара «Арфа», а это, как мы знаем, группа крепких и храбрых ангелов. Я немало сражался в его составе. Если кто и мог сразить существо такого древнего, зловещего происхождения, то это был бы солдат «Арфы». Я прав, Долориэль?
Клянусь, я готов был расцеловать его. Я готов был обнять обеими руками его классную, обалденную огненность.
— Мы… мы делаем все, что в наших силах, сэр. Всегда стараемся изо всех сил.
— Вот именно. Долориэль — настоящий боец «Арфы», — Караэль сказал это так, что слова его покатились и отразились эхом по всему залу заседаний. — Отважная душа, которая защищает стены самого Рая — даже если те, кого он защищает, не всегда помнят об этом. Это о многом говорит.
Так Караэль пытался помочь мне выкрутиться, потому что на бывшего военного в виде ангела наседали бюрократы, и ему это не нравилось. Или дело в чем-то другом? Черт, да кого я могу надурить? В Рае дело всегда в чем-то другом.
— Конечно, доблестный Караэль, — сказала Терентия так, что я снова услышал. — Но этот ангел покинул «Арфу», не так ли?
Я не мог понять, что происходит, и это снова меня напугало. Почему начальство спорило в присутствии меня, простого рядового служащего? Это было странно.
— Долориэль покинул отряд, так как был серьезно ранен в бою с Адскими силами, — слова Караэля звучали практически оборонительно.
— А теперь он служит Всемогущему в качестве одного из Его святых адвокатов, — голос бесполого Разиэля звучал как тихая музыка. — Защищает души достойных от лжи и коварства Ада.
— Возможно, и так, — ответила Энаита. — Но как раз один из этих адвокатов вступил в тайный заговор с членами Оппозиции, чтобы создать этот жалкий Третий путь, что и стало первопричиной всех проблем. И хотя нет сомнений в том, что ангел Долориэль — храбрый воин и успешный адвокат, трудно поспорить с тем фактом, что он как-то… притягивает к себе проблемы.
— Это верно, — медленно проговорил Разиэль, — с тех пор как я создал Адвокатуру, я все время задумываюсь, не слишком ли много мы требуем с Избранных — снова принимать человеческое обличье, подвергаться всем соблазнам и отчаяньям повседневной жизни на Земле?
Они продолжили свою безмолвную беседу, что было и к лучшему, ведь я стоял, разинув рот в изумлении, будто кто-то внезапно разбил бутылку об мою голову. Разиэль создал Адвокатуру? Первый раз это слышу. На самом деле я даже не предполагал, что нечто может быть создано без божественного указа Самого Всемогущего. Насколько важны были эти пять ангелов? И почему они уделяли так много времени такому незначительному Бобби Доллару?
И тут ко мне пришла идея: от нее мой разум затуманился, а по моему бестелесному существу пробежала дрожь. Здесь творилось нечто большее, чем просто встреча по поводу прояснения фактов или даже по поводу такой важной для ангелов темы, как изменники из Третьего пути. Сэм рассказал мне, что к нему приходил замаскированный ангел, который называл себя Кифа. Все в Кифе намекало на то, что он не был рядовым сотрудником Рая — он вручил Сэму Перчатку Бога, которая дает могущество или еще что-то там и с помощью которой Сэм совершил так много непредвиденных поступков. Был ли Великий Кифа, революционер-основатель Третьего пути, таким же важным ангелом, как эта пятерка эфоров? Или Кифа был одним из Пятерых Яростных — что кажется еще более странным и пугающим?
Игры, в которые они играют у себя в Раю, очень хитры, но при этом смертельны — нет, даже хуже, потому что участь проигравшего — вечное купание в огне. Во что же я вляпался? И как мне избежать превращения в отдаленно напоминающее Бобби существо, пережеванное механизмом райской политики?
— Ангел Долориэль, — вдруг сказала Терентия, так внезапно ворвавшись в мои размышления, что я чуть не вскрикнул от ужаса. Хорошо, что не вскрикнул, потому что ангелы обычно так не делают.
— Да, Госпожа?
— Нам необходимо обдумать все сказанное вами. Мы поговорим с вами позже. Будьте готовы снова явиться к нам.
И вот так все исчезло, яростные эфоры и сияющее великолепие зала заседания Анакторон, а я вновь оказался в постели в моей угрюмой квартире, снова в моем угрюмом, дрожащем человеческом теле. За окном все еще было темно, но я был уверен, что не смогу снова заснуть.

Глава 3
ВОЗВРАЩЕНИЕ

Я могу рассматривать четыре стены в комнате до тех пор, пока не начну слегка сходить с ума. Наутро после инквизиции было еще хуже, потому что почти все мои вещи пока что лежали в коробках на полу моей новой квартиры, а число этих коробок было так же жалко, как и мое существование. Думаю, один из главных служителей Господа должен был бы гордиться таким скромным, почти монашеским существованием (если коробку с джазовыми и блюзовыми дисками, а также пару стопок журналов о машинах вперемешку с несколькими выпусками «Плейбой» и «Пентхаус» можно считать «монашескими»), но это вгоняло меня в тоску. Будь я маленьким счастливым ангелочком, выполняющим работу для Рая, все было бы по-другому, но я всегда знал, что в моей загробной жизни должно быть нечто большее. Теперь, когда каждое утро я просыпался с дырой размером с Каз в моем сердце, я знал, чего мне не хватает, что отнюдь не значило, что я когда-нибудь этого добьюсь.
Я поклялся, что верну ее, и я не шутил. Я все еще был полон решимости, хотя мой гнев был не так силен, как несколько недель назад, и я начал осознавать, что вряд ли это вообще когда-нибудь произойдет. Начнем с того, что Каз была в Аду, а пробраться туда — все равно что попробовать заявиться в Рай без приглашения. Попасть в Форт Нокс и набрать полную тележку золотых слитков и то было бы легче. И Рай, и Ад находились вне зоны видимости, и под этим я имею в виду — вдалеке от старой доброй материальной Земли. Даже если я смогу пробраться туда, моя ангельская сущность не очень-то мне поможет. Бросаюсь в глаза? Ну да, совсем немного. И последнее, но от того не менее важное: в данный момент Каз была упрямой собственностью Всадника Элигора, Великого Герцога Ада, который уже показал свое намерение подвергнуть меня мучениям на век-другой, как только он разберется с более важными вещами. Я не думаю, что даже Караэль и весь небесный легион смогли бы вытащить Каз, так что представляете, каковы были мои шансы. На самом деле вся эта затея напоминала лишь сложное и болезненное самоубийство моей души.
Но милостивый Боже, каждое утро, когда я просыпался без Каз, я чувствовал боль. И каждую ночь, которую я проводил в одиночестве в никчемной комнатушке на Бич-стрит, я думал о том, как вернуть ее. Но единственный конец этой истории, который я не мог себе представить, — счастливый, разумный конец, в котором мы снова вместе.
Судя по известным мне правилам Рая, от инквизиторов я что-нибудь услышу только через несколько дней: чего уж у них там много, так это времени. Я бы не удивился, узнав, что они все еще в том зале заседаний, парят друг над другом и еще даже не начали обсуждать мою судьбу. Оставаться в моей маленькой квартире-студии в ожидании призыва от Рая было бы худшей идеей. Пусть я и не был еще готов плакаться о потере Каз, я придумал себе пару важных заданий, которые заставили бы меня встать и одеться.
Я взял такси и отправился к Орбану, оружейнику. Именно он создал оружие для турецкого султана, которое тот использовал в осаде Константинополя несколько столетий назад. Вот как все вышло: султан победил, Константинополь пал, христиане в ярости от поступка Орбана. Но он-то знает, что никогда не попадет в Рай, так что отказывается умирать и живет по сей день. По крайней мере, так он об этом рассказывает, а я не собираюсь с ним спорить, особенно учитывая, что его оружие не раз спасало мое тело и душу.
Еще Орбан делает броню для автомобилей, и мой выполненный по специальному заказу «Матадор» все еще находился у него в гараже. И хотя теперь у меня было достаточно денег, чтобы выкупить его, я подумал, что сияющий спорткар цвета топаза был не лучшим выбором для человека, собравшего такую богатую коллекцию врагов, как я. Какой был смысл в том, чтобы сменить квартиру и припарковать этого янтарного друга под окнами? Не то чтобы я собирался забросить эту машину — нет, я вложил в нее слишком много денег, сил и времени, — но мне надо было найти что-то для повседневной езды. В качестве ангела-адвоката ездить мне приходится много и в любое время суток. Я точно не собирался стоять на автобусной остановке в три часа ночи, надеясь, что одиннадцатый автобус вовремя довезет меня до кровати умирающего.
Когда я приехал, Орбана не было на месте, но один из его помощников, бородатый парень, которому для полноты образа не хватало только попугая на плече, узнал меня и открыл гараж — здание вытянутой формы на причале, соседствующем с оружейной фабрикой Орбана. Большинство автомобилей, находящихся здесь, обычно привозили для модификаций, чаще всего для бронирования, но их владельцы либо обанкротились, либо им уже не была нужна броня. А все их машины остались у Орбана. Некоторые из них, которые он уже доделал, удалось продать, а остальные он обычно потрошил на детали.
Парень с пиратской бородой вернулся к очередной машине-убийце, над которой он работал, а я прохаживался вдоль рядов автомобилей, и мои шаги отражались эхом от бетонного пола и круглой металлической крыши. Большинство машин здесь были огромными лимузинами или роскошными американскими ретро-седанами — их продать было сложнее, чем «Хаммеры» и навороченные внедорожники, которые предпочитали нынешние наркодилеры. Одна из моих классических машин от Орбана, «Понтиак Бонневилль», пострадала в схватке с галлу —  тот разодрал ее, будто консервную банку, так что мне была нужна новая. Несколько мучительных минут я думал о том, что поцарапанный, но все еще отличный «Бискейн» 1958 года, отполированный и покрашенный, сделает меня счастливым, но он был слишком примечательным для моих целей. Если бы я хотел быть примечательным, то продолжал бы ездить на своем «Матадоре». Мне надо было стать незаметным, пусть это и противоречило всему моему существу.
Вдалеке стояла машина, похожая на маленькую горку мусора из-за своего размера и приплюснутой «морды» — «Нова Супер Спорт» 1969 года. Потускневшая краска когда-то была приятного красного цвета, но можно покрасить ее и в менее заметный тон. В свое время машинка была шикарной — у «Супер Спорта» был двигатель V8 рабочим объемом 350 дюймов. Кузов был неплохим, но выглядела машина так, будто ей суждено ржаветь во дворе у старого трейлера. Совсем неплохо для моих целей.
Я оставил Орбану записку, в которой спрашивал, что он хотел бы получить в обмен на «Супер Спорт», а потом прошелся пешком от Соленого пирса через воздушный переход и нагулял очень неплохой аппетит (и убил часок или около того) к тому времени, как я добрался до ресторанчика «Устрицы Билла». Было странно думать о том, что вряд ли мы когда-нибудь снова пообедаем здесь с Сэмом — ведь именно в этом ресторане мы провели так много времени. Но я также чувствовал, что, придя сюда, почту его память.
По правде говоря, я не знал, как относиться к произошедшему с Сэмом и к нему самому. Когда вы знаете кого-то так давно, как я знаю Сэма Райли — ангела-адвоката Сэммариэля, когда вы столько раз напивались вместе, попадали в перестрелки и вместе видели смерть десятков человек, то вы думаете, что узнали этого человека со всех сторон. Так что когда мне стало известно, что он работает на таинственного ангела Кифу и секретный Третий путь, ведя двойную игру прямо под носом Рая, у меня и всех других… В общем, я все еще не осознавал, как все это вяжется. Во время нашего последнего разговора прямо перед тем, как он шагнул сквозь мерцающую дверь, ведущую неизвестно куда, он казался обычным Сэмом, тем самым, с которым я все время завтракал в этом самом ресторанчике, наблюдая за тем, как местные из порта тянут деньги из туристов всеми законными и незаконными способами. Но все это время или, по крайней мере, последние два года он скрывал от меня все, связанное с Третьим путем. Об этом стоило задуматься, но, если честно, прямо сейчас мне не очень хотелось думать. Мне все равно не хватало Сэма с его деревенским видом. Я продолжал размышлять, увидимся ли мы с ним еще и каково это будет.
После ланча я придумал для себя еще заданий: отвез полную корзину белья в прачечную Лавандерия Мичоакан и купил разъемы в магазине электроники, чтобы наконец снова подключить телик. Потом я направился домой, прихватив пару буррито — можно будет разогреть, когда я проголодаюсь. С телевизором я провозился дольше, чем думал, потому что настенная розетка располагалась так, что провод дотягивался от нее только до середины кровати. Пришлось сходить и купить дополнительный кабель. Когда вернулся в очередной раз , я налил себе выпить. Может, пару раз. Когда я расправился с выпивкой, солнце уже зашло, а свет в комнате исходил только от телевизора. Я разогрел себе буррито и посмотрел игру «Гигантов» (они играли с «Пиратами» в Питтсбурге), пока не протрезвел после водки и не начал снова смотреть на стены — казалось, они находятся ближе ко мне, чем должны. У меня часто возникает такое чувство, и вряд ли дело тут в том, что моя новая квартира меньше предыдущей. Некоторое время спустя я решил выпить еще, но вместо этого поднялся, надел ботинки и пальто и отправился в бар «Циркуль» — там я хотя бы не буду пить в одиночестве. Проверенная временем отмазка для тех, кто не считает себя алкоголиком. Я не очень-то хотел туда идти, потому что был уверен, что все мои коллеги по адвокатуре будут спрашивать, как прошла встреча с Эфоратом, но идти в другой бар, где я никого не знал, казалось еще более унылой идеей. И я осознавал, что если останусь в квартире, то на следующее утро проснусь полностью одетым и с ужасным похмельем, а по телику будет идти утреннее шоу с этими жуткими людьми — это точно было одно из мучений Ада. С тех пор как я позволил Элигору забрать Каз, слишком много моих дней начиналось именно так. Так что я отправился в «Циркуль».
Это бар для ангелов — единственный бар для ангелов в центре Сан-Джудаса. Он расположен в здании старого театра Альхамбра, бывшего места масонских собраний недалеко от площади Бигер. Эмблема масонов, Циркуль и Наугольник, все еще висит над входом. Большую часть здания недавно разрушил шумерский демон (естественно, он гнался за мной), но несмотря на продолжающуюся реконструкцию, бар уже более-менее вернулся к нормальной работе.
В «Циркуле», как я и ожидал, было шумно, привычные лица находились на своих местах — Весь тошнотворный хор, как мы иногда называем себя. (Мы даже сделали такую надпись на футболках для софтбола, но выбыли из местной лиги, потому что, как оказалось, мы все-таки должны были явиться на матч и играть в софтбол.) Чико сидел у бара и выглядел, как всегда, как смесь мексиканского байкера и надменного последователя Конфуция. Он подергивал свои усы, одновременно размышляя, кому из парней, поющих в баре невпопад, он вдарит первым. Те затягивали серенады во главе с Джимми Столом, внушительного вида парнем, который любил одеваться, как старомодный гангстер и выглядел так, словно собирался помочь Нейтану Детройту найти местечко для его знаменитого подпольного клуба игроков в кости. Когда я прошел мимо, он помахал мне, не переставая петь — Джимми неплохо вытягивал куплеты песни «Roll Me Over», которую всегда веселее петь, чем слушать. Я не собирался делать ни того ни другого. Я попросил Чико принести мне «Столичной», а сам забрался за самый дальний столик. Минут десять никто меня не замечал, и я просто сидел там и наблюдал, как отдыхают и развлекаются Божьи воины. Пугающее зрелище, скажу я вам, но неплохо, чтобы отвлечься.
Конечно, удача недолго сопутствовала мне. Сладкое сердечко — огромный, лысый и невероятно ангельский — заметил меня и решил представить мне жуткий подробный отчет обо всех болванах и разодетых позерах в клубе, куда он ходил вчера, а также спросить, как прошла моя последняя поездка через Райские врата. И конечно, через пару минут появился Юный Элвис, и мне пришлось все рассказывать заново — то есть сокращенную и разумную версию, которую я сочинил для общества. Большая часть Хора даже не знала, что Сэм пропал. По официальной версии он находился в бессрочном отпуске или что-то вроде того. И хотя с момента его исчезновения в «Циркуле» ходят разные слухи, насколько я знаю, никто, кроме меня и Клэренса, не был в курсе, в чем дело.
Позже вечером пришли Моника и Тедди Небраска — этого ангела я знал не слишком хорошо, потому что он работал на другом конце города и обычно тусовался в том же районе. Моника была относительно трезва, по крайней мере, достаточно трезва, чтобы помнить, как хреново я с ней недавно обошелся. Узнав суть произошедшего между мной и ангельскими шишками, она отправилась на поиски более интересной компании. Это было огромным облегчением, хотя Тедди Небраска остался за моим столиком и продолжал вести неловкую беседу, пока не придумал предлог, чтобы последовать за Моникой или хотя бы скрыться от моего угрюмого общества.
Между мной и Моникой кое-что есть. Она прекрасная женщина (или ангел, или женщина-ангел), но с тех пор как все завертелось у нас с Каз, я даже не смел с ней заговорить — не потому, что это была измена Монике, нет, между нами все было не так серьезно. Просто Моника хорошо меня знает, и я до смерти боюсь, что она может, выражаясь образно, почуять запах другой женщины. Обычно меня это мало волновало, потому что большинство моих отношений постоянно переплетались со странными периодическими встречами с Моникой. Но если хоть кто-нибудь в Раю узнает о Каз, от меня не останется ничего, кроме выжженного следа на Земле и дуновения рассеивающегося озона.
Я понял, что совершил ошибку, заявившись в «Циркуль» вместо того, чтобы пойти в какой-нибудь обычный бар. Мои коллеги-ангелы хотели пообщаться, но чего я хотел, так это посидеть в абсолютной тишине, испытывая жалость к самому себе и напиваясь до тех пор, пока я не начну шататься. Я годами проклинал свою работу — подниматься в любое время дня и ночи, нестись через весь Сан-Джудас, чтобы вступить в схватку за чью-то бессмертную душу, но сейчас я понимал, как скучаю по всему этому. Находиться в бессрочном отпуске, этом бюрократическом заточении, как я сейчас, было все равно что стать заложником собственного разума. Мне нужно было отвлечься, но не выслушивая чужие проблемы. Честно признаюсь, меня это не интересует. Конечно, я внимателен к людям, действительно внимателен, но, говоря откровенно, не люблю слушать обо всех подробностях их жизни.
Думаю, вы начинаете понимать, почему я никогда не был примерным ангелом.
Я только что оплатил счет и направлялся к выходу, когда вошел Уолтер Сандерс. Было похоже, что Уолтер уже пропустил пару стаканчиков, что было странно для него. Я не раз видел, как он весь вечер не спеша пил одну бутылку пива, пока остальные заливались целыми оптовыми партиями. Он один из тех ангелов, которые мне нравятся — скромный парень с остроумным, немного жестоким чувством юмора. Я частенько задумывался, не был ли он англичанином в своей доангельской жизни.
Он узнал меня и остановился в проходе, почти незаметно покачиваясь.
— Бобби. Бобби Д, я надеялся застать тебя здесь. Хотел поговорить с тобой. Могу я тебя угостить?
— Честно говоря, мне уже хватит на сегодня, Уолтер. Я как раз собирался уходить.
— Ладно. — Он покачал головой и странно улыбнулся. — Думаю, я тоже уже достаточно выпил и в любом случае не хочу разговаривать именно здесь. — Он осмотрелся. — Слишком многие греют уши. Я провожу тебя до машины. Если ты не против, немного поболтаем на парковке.
— Я без машины, пришел пешком, — сказал я.
— Тогда я прогуляюсь с тобой пару кварталов, — снова его полуизвиняющаяся улыбка. — Немного свежего воздуха мне не повредит.
Мы вышли из бара, не обращая внимания на потрясенные лица Джимми и других ребят в баре — никто обычно не уходил отсюда раньше полуночи. Мы натолкнулись на несколько простых людей, которые выходили из соседней пиццерии, но они двинулись к парковке, а мы повернули на Уолнат-стрит, тихую и пустую улицу, за исключением одного бездомного, прижавшегося к стене, — на нем была черная толстовка с капюшоном, в которой он походил на монаха за молитвой. Похоже, он спал.
— Так в чем дело? — спросил я.
— Я просто… — Он запнулся, молча прошел несколько шагов вперед. — Извини. Я даже не уверен, что это важно, и у тебя наверняка и так проблем полно, но это показалось мне очень странным… 
Он снова замолчал, переступая через тощего бездомного, который вытянул свои ноги почти через весь тротуар. Парень был босой, худой и бледный: несмотря на теплую весеннюю погоду, я не был бы рад провести ночь на улице без обуви.
Нетерпение начинало понемногу съедать меня: неужели всю дорогу до моего дома Уолтер будет думать, как лучше сказать мне то, что он собирался сказать?
— Так ты хотел рассказать что-то?
— Верно. — Он усмехнулся. — Да, думаю, будет лучше, если я просто…
Может, из-за выпитого, а может, он наступил на что-то, но Уолтер на мгновение споткнулся и завалился на меня, из-за чего мы оба потеряли равновесие и вывалились на проезжую часть. Он положил руку мне на плечо, чтобы опереться, и в этот момент издал странный звук: тчаааа , тяжелый выдох, будто кот, пытающийся выплюнуть комок шерсти. Теперь он не просто споткнулся, а свалился, грузно упал, чуть не сбивая меня с ног. Я развернулся, пытаясь устоять на ногах, и мой взгляд перешел от упавшего Уолтера на того бездомного, который стоял прямо за нами в странной позе — будто какое-то насекомое. В руке у него было зажато нечто длинное, острое и светящееся.
— Оно ожидало так долго, — произнесло существо странным, скрипучим голосом, и на мгновение я увидел его лицо, частично закрытое капюшоном. Затем позади меня появилась машина, и ее фары ослепили его. Он скрылся от света. В следующее мгновение он уже убегал по Маршалл-стрит, его голые ноги шлепали по тротуару, как капли дождя стучат по стеклу. Лишь на миг я засомневался, стоит ли бежать за ним, но парень был таким быстрым, что уже через пару секунд повернул в переулок по направлению к площади Бигер и исчез из виду. Я опустился на колени, чтобы помочь Уолтеру подняться, но его тело обмякло, и когда я спросил, ранен ли он, Уолтер мне не ответил.
Я перевернул его. Рубашка и пальто Уолтера пропитались кровью, которая казалась почти пурпурной в свете уличных фонарей. Лужа крови растекалась из-под тела, стекая через бордюр в водосток, будто разлитая краска. Его лицо было бледным, губы посинели. Возле нас остановилась машина, и я попросил людей позвонить в службу спасения, а сам побежал назад в «Циркуль» за помощью. Когда я вернулся, первая машина полиции Сан-Джудаса уже прибыла, а через пару минут приехала служба спасения — их новая станция находилась всего в паре кварталов отсюда. Хотя это было уже не важно. Мой ангельский коллега уже перестал дышать, и хотя парамедики сделали все возможное, быстро забрав его на «Скорой» с мигающими огнями в больницу «Секвойя» под звук вопящих сирен, это вряд ли уже что-то могло изменить. Уолтер Сандерс — по крайней мере, выданное ему тело — был мертв, как давно забытый жанр водевиля.
Но пока я стоял там, омываемый волной вопросов от шокированных завсегдатаев «Циркуля», то едва ли думал о Уолтере. Я предполагал, что он вскоре вернется, может, даже завтра, в новом теле, которое ему дадут ребята наверху, и с новой историей, которая заворожит всех, кто не присутствовал сегодня при этом событии. Как оказалось, я был не прав, но об этом я узнал еще не скоро.
В оцепенении я стоял в потоках синего и красного света от полицейских машин и ждал, когда меня начнут допрашивать, как любого человека в любой человеческой трагедии — потому что я узнал существо, напавшее на Уолтера, узнал его шепот и оскал его редких неровных зубов. Даже не посмотрев на рану Уолтера, я уже знал, как она выглядит — четырехконечная звезда, будто проколотая штыком, а не кинжалом. Но не это пугало меня до ужаса. Я не только видел это существо раньше, я видел, как оно умирало. Умирало настоящей смертью, невозвратной смертью, которой так боится любой бессмертный. И все же оно вернулось.
Оно вернулось.

Глава 4
ПЛАЩ И НОЖ

— Ничего личного, но не рановато ли ты пьешь?
Я бы посмеялся в ответ, если мог. Вместо этого я сделал еще глоток.
— Это «Кровавая Мэри». А в ней томатный сок — так что считай, это завтрак.
Клэренс выглядел встревоженным, из-за чего мне захотелось заказать еще пару стопок, но, если честно, красные потеки на дне начинали вызывать у меня легкую тошноту, напоминая о неприятностях прошлой ночи.
— Интересное местечко. — Клэренс осматривал заведение. Его взгляд остановился на мужчине, склонившемся над яичницей по-испански и почти пустым бокалом пива. Верх его фетровой шляпы был не очень умело обрезан. Грязные седые волосы торчали из этой дыры, как кусты в заброшенном саду. — Интересная публика.
— Это Юпитер, — сказал я. — Он заряжается от солнечной энергии.
— Что? — Клэренс удивленно моргнул и снова посмотрел на него. — От солнечной?..
— Ну, во всяком случае, он так считает. Он срезает верхушки у всех своих шляп, чтобы солнце могло его подпитывать. — Я пожал плечами. — Он вполне безвреден.
Обстановка «Устриц Билла» частенько казалась очень жалкой — пьяницы у порога, на окнах дерьмо от чаек, но особенно жалким бар был по утрам. Это одна из причин, почему я не люблю утро, оно показывает жизнь без благородства теней, без размытости, которая помогает нам не замечать мрачность, мира вокруг. Я не выспался, но как только луч солнца проник сквозь шторы и вдарил меня по лицу, я тут же проснулся. В это время вся толпа, завтракающая у Билла, уже ушла, так что остались только мы с Клэренсом, намереваясь немного выпить после завтрака. Боже, мне действительно нужно было выпить!
— Ты вроде хотел поговорить.
Хотел, и в отсутствие Сэма выбор собеседника был ограничен. Я мог бы поговорить с Моникой, но, как я уже упоминал, сейчас это было бы слишком рискованно. Мой выбор пал на Клэренса — ангела-новичка, — ведь я был у него в долгу, а еще он имел связи в Архиве наверху. Но сейчас, поедая омлет и посматривая на его взволнованное лицо, я уже не был уверен в своем выборе. Говорить с новичком о чем-то запутанном — это все равно что обсуждать похмелье с мормоном: реакцией будет смесь неведения и неодобрения. К тому же, хотя новичок был полностью уверен в своей правоте, я не простил ему секретное сотрудничество с боссами, затеянное, чтобы арестовать моего друга Сэма. Может, он считает, что поступил правильно, а может, он уже не так уверен в своей правоте, но я вряд ли забуду о случившемся.
Он снова попытался заговорить:
— Это по поводу вчерашнего с Уолтером Сандерсом? Боже, это было слишком! Прямо перед «Циркулем»! Я слышал, ты был там.
— Да, я был там.
— Жутко. Но с ним все будет в порядке. Он пройдет весь процесс заново и вернется, как новенький. Тебе это известно не хуже других, Бобби.
Потому что это случилось со мной. Я также знал, что повторный процесс — это вам не прогулка в парке.
— Честно говоря, Клэренс, дружище, я не беспокоюсь за Уолтера. Я беспокоюсь за себя.
Он нахмурился, услышав свое прозвище, которое он ненавидел. Его настоящее имя было Харахелиэль, а еще боссы дали ему земное имя — «Хариссон Элай», но Сэм прозвал его Клэренсом в честь ангела из кино, и теперь все в «Циркуле» звали его так.
— Не понял. Ты думаешь, он хотел убить тебя, а не Уолтера?
— Я в этом уверен. Видишь ли, я узнал его.
— Кто-то мстит тебе?
— Возможно. Но не поэтому я так уверен, что он хочет найти меня.
Я взял еще одну стопку, но «Кровавая Мэри» начала отдавать каким-то металлическим привкусом, и я поставил ее назад и едва не вздохнул. Мне в любом случае надо будет представить отчет о случившемся, но я чувствовал, что должен поделиться этим с чем-то или с кем-то еще, кроме бесчувственного мерцающего света Рая. Я бы поделился с Сэмом, но Сэма рядом не было — и, черт возьми, я по нему скучал.
— Ладно, — начал я, — все это началось еще в 1970-е…
— Погоди, — Клэренс посмотрел на меня своим серьезным взглядом ангела-новичка, за который мне всегда хотелось ему врезать. — Ты ведь стал ангелом только в 1990-е, Бобби. Ты сам мне рассказывал.
— Заткнись, новичок. Заткнись и слушай.

Все началось в 1970-е. Нет, я при этом не присутствовал, а если и присутствовал, то я еще был человеком и ничего об этом не помню. Тела стали появляться в странных местах, например, в горах Санта-Круз, отделяющих Сан-Джудас от Тихого океана. Их обычно выбрасывали рядом с путепроводами, все убитые были несколько раз заколоты четырехгранным лезвием типа штыка. После появления третьего тела с тем же почерком убийцы кто-то заметил, что рядом со всеми местами обнаружения тел было граффити, причем с одним и тем же словом: «SMYLE». Оно не было знакомо даже знатокам из банд Лос-Анджелеса, и, судя по архивам, оно также не было связано ни с одним преступником. Один репортер, вспомнив курс литературы в колледже, предположил в своей статье, что это может быть связано с описанием убийцы у Чосера — «улыбчивый убийца, прячущий под плащом свой нож». Несколько недель пресса смаковала эту догадку, но даже когда убийства уже были раскрыты, никто не подтвердил, были ли они связаны со стариной Джефри Ч.
Как бы то ни было, убийства продолжались; думаю, всего их было около шести, и спустя некоторое время полиция начала понимать, что к чему У парня точно должна была быть машина, а еще он находил своих жертв только ночью. Все они были молодыми людьми из прибрежных городов, и полиция предполагала, что он заманивал своих жертв в машину прямо возле тротуара, предлагая им прокатиться или же просто заталкивая в машину.
Короче говоря, полиция в Санта-Крузе, Монтерее и других прибрежных городах стала присматриваться к местным университетам и колледжам, и как-то ночью один полицейский приметил подозрительного парня в старом разбитом «Фольксвагене» — он ездил туда-сюда вдоль дороги у колледжа Кабрилло. Слежка спугнула водителя, и тот решил смыться, а полицейский вызвал подмогу и бросился за ним. Длилось это недолго — на «Фольксвагене» не уйдешь от полицейской машины, — фургон парня не вписался в поворот и врезался в светофорный столб. Стекло со стороны водителя разбилось, но его самого не было видно. Полицейские почувствовали запах бензина и приближались к автомобилю с осторожностью. И тут фургон взорвался. Сильным взрывом выбило окна во всем квартале. Двое из полицейских получили ожоги, но не очень серьезные.
Они нашли тело водителя — то есть они, по крайней мере, были вполне уверены, что это тело водителя. Оно слишком сильно обгорело, чтобы понять точно, установить личность по слепкам зубов тоже не удалось, но все полицейские, присутствовавшие там, клялись, что из фургона никто не выходил. В сгоревшей машине они также нашли оружие, покореженное и расплавленное от жара, но было ясно, что это именно то самое лезвие, которым были убиты все шесть жертв. Жуткая самодельная вещь была сантиметров сорок пять в длину, ею можно было нанести смертельное ранение. Другими словами, убийце нравилось смотреть, как люди истекают кровью. Среди пепла нашли пару вещей, судя по которым, фургон был его жилищем. Вероятно, в машине было несколько канистр бензина, и убийца решил выбрать этот выход из ситуации вместо тюрьмы.
После этого убийства прекратились. Вроде конец истории, да?
Двадцать два года спустя они начались снова — здесь, в Сан-Джудасе. Тот же почерк, правда, в этот раз жертв сжигали. Одного парня обнаружил мотоциклист, проезжавший мимо, — у него был огнетушитель, так что когда останки изучил судмедэскперт, он смог обнаружить там ту самую четырехгранную рану И конечно, надписи тоже стали появляться, теперь они были меньше и замечены в разных местах, едва различимы, но слово «SMYLE» было написано краской возле каждого найденного тела. К тому времени уже четвертая жертва была обнаружена у Соленого пирса, и полиция решила, что это имитатор. Прошло много времени, и они были так уверены, что убийца сгорел в фургоне, что другие варианты было сложно признать.
Но они ошибались. Это был тот же парень. Они были правы в одном. Он точно был мертв.
Это случилось, когда я числился в отряде Ответного удара, военизированном подразделении, где я первый раз проходил подготовку, и до нас дошли слухи, что, судя по мнению старших, в этом замешан Ад. Если «улыбающийся убийца» вернулся из мертвых, то этому могло быть только одно объяснение с рогами и вилами. Нам это казалось довольно странным, потому что почерк убийцы остался прежним — студенты и прочая молодежь. Видите ли, обычно, если у Оппозиции появляется подобный объект, они используют его для более полезной работы, чем просто случайные убийства. Лео, мой давний старшина, говорил, что, возможно, они используют «улыбающегося убийцу», чтобы расшевелить народ, подготовить почву для дальнейших операций Ада, если вы понимаете, о чем я. Как нам рассказывали на Подготовке Ангелов, Оппозиция процветает в хаосе, и было предельно ясно, что этот парень создавал именно хаос. Газетчики разговорили кого-то из полиции по поводу надписей, и вскоре начали появляться заголовки: «Возвращение граффити-убийцы», «Призрак или имитатор» и прочая хрень. Несколько месяцев обстановка была такая, будто в Джуде орудовал сам Сын Сэма. Парочка придурков, разъезжавшая в районе колледжа, напугала студенток, а те выстрелили в них из оружия своих папочек, а туристический бизнес вовсе сошел на нет.
Не буду утомлять вас всеми деталями того, как мы выслеживали этого парня. Отряд Ответного удара «Арфа» использует методы, которые даже не снились обычным копам, и это необходимо, потому что «улыбающийся убийца» уже не был живым человеком. Не то чтобы его было легко найти, даже для нас. Ад улучшил и довел до совершенства то, что сделало его убийцей-психопатом, а в огромном Сан-Джудасе скрыться было чертовски легче, чем в маленьких городках на побережье Тихого океана, которые он навещал в 1970-е. С того момента, как мы начали поиски, он убил еще одного — мальчика, разносящего газеты по утрам, и это взбесило нас всех в «Арфе». К тому же он начал расширять географию убийств, и газеты зацепились за это. Весь город будто сходил с ума. Нам надо было разобраться с ним быстро. Нам посчастливилось получить наводку от одного информатора, с помощью которой мы сели ему на хвост.
Оказалось, убийца находился даже не в самом Сан-Джудасе, а на заброшенной свалке в Альвизо, которую закрыли по причине высокой токсичности и которую теперь должен был очистить фонд по борьбе с химзагрязнениями. Какое было убийце дело, если это место прикончит кого-нибудь? Он-то уже был мертв. Он обитал даже не в заброшенном офисе, нет, он создал себе нору среди груды разбитых машин и сломанной техники, свил себе там крысиное гнездо.
«Арфа» настигла его первой, что было нам на руку. Зовите это грехом гордыни, но каждый член отряда ответного удара хотел поймать этого мерзавца. «Улыбающийся убийца» не выходил, хотя мы его окружили. Наконец мы отправили к нему пару поджигателей. Это сработало. Может, он не хотел снова погибать от огня, кто знает… Но когда огонь занялся, он вышел достаточно быстро.
Я называл его крысой? Скорее он паук, по крайней мере, казался таким, когда, удирая из своей норы среди кучи искореженного металла, он спрыгнул вниз перед нами прежде, чем мы успели прицелиться. Его мешковатая черная толстовка с капюшоном болталась на нем, в руке он держал то жуткое длинное оружие. «Улыбающийся убийца» прыгнул на ангела по имени Зониэль так быстро, что успел пырнуть его три раза прежде, чем Сэм вырубил его прикладом своей штурмовой винтовки. Зониэль был так серьезно ранен, что ему пришлось искать новое тело, но Рехебосу пришлось еще хуже — убийца загнал свое свирепое четырехгранное лезвие ему через глаз и прямо в мозг. Реб тоже получил другое тело, но он вскоре покинул «Арфу» и нашел работу наверху. Говорил, что дело даже не в ранении, а в том моменте лицом к лицу с убийцей перед тем, как он всадил в него нож. Говорил, что он не видел никого более счастливого.
Только Самому Всемогущему известно, скольких еще из нас маленький засранец мог покалечить или сколько еще из нас могло попасть под свой огонь, потому что он был невероятно быстрым, и выстрелы не затихали. Но кому-то повезло обстрелять его очередью из серебряных пуль из автомата «М4», отстрелив ему полноги. Убийца попытался уползти, оставляя за собой кровавый след, и сначала я подумал, что слышу его предсмертные вздохи, но вдруг я понял, что он смеется жутким и холодным тихим смехом. Смеется.
Я стоял достаточно близко, чтобы всадить десяток пуль ему в голову, и я готов был это сделать, когда Лео остановил меня.
— Не надо, — сказал он. — Мы не собираемся отправлять его назад.
Я не очень понял, что он имел в виду, и я пришел в еще большее замешательство, когда Лео опустошил обойму, стреляя по его ногам. Повсюду летели кровь, обломки костей и куски плоти, но ужасное создание все не переставало смеяться. Лео вышел вперед, отбросил в сторону длинную острую штуку, лежащую возле руки убийцы, и затем, зацепив ногой под живот, перевернул его.
— Боже милостивый, — сказал Сэм. Я, кажется, произнес нечто похожее.
Мы оба видели много ужасных вещей, но «улыбающийся убийца» был в каком-то смысле самым ужасным. Он это был или оно, неважно, его кожа была серой, натянутой на кости, как у высушенного трупа, и равномерно покрыта темными сине-фиолетовыми пятнами, непохожими на синяки. Его челюсть выпирала, будто у пираньи, так что даже с закрытым ртом была видна его нижняя челюсть — идеально прямая линия мелких деформированных зубов. Но хуже всего были его глаза. Полностью черные, кроме тонкой полоски налитого кровью белого, которая виднелась, когда он смотрел по сторонам, как сейчас. Вся «Арфа», кроме присматривавших за Ребом и Зоном, собралась вокруг него — он взглянул на нас, приоткрыл рот и снова захихикал. Внутри его рта… ну, там была одна гниль. Это все, что я могу сказать. Черная и серая сочащаяся гниль и местами кровь.
— Ангелы, — сказал он скрипучим голосом. — Оно любит вас! Все для вас! Все для вас!
В ту секунду Сэм был готов выстрелить ему в голову, уничтожить этот ужас волной пуль, но Лео крикнул:
— Отставить, солдат! — Лео показал на свой телефон, раньше они были огромного размера. — Я вызвал посредников.
Я раньше не слышал этого выражения и сначала подумал, что он имел в виду медиков. Их он вызвал тоже, ведь у нас были раненые, но сейчас речь была о другом.
— Просто не упускайте его, — сказал Лео. — Но и не трогайте. Мы не собираемся отправлять его назад.
— Но Лео, — тихо возразил Сэм, — ты забыл о соглашении!
— К черту соглашение.
И вдруг я понял, по крайней мере, немного понял. Видите ли, согласно Тартарскому Соглашению в конфликтах на Земле мы можем делать все, что угодно, с телами демонов, как и они с нашими, но если их — или наши — тела погибают, то ставки отменяются и все возвращается к прежнему положению дел. То есть души возвращаются в соответствии с местом обитания, в Рай или Ад, и дальнейшая их судьба зависит от их же руководства. Что означает: можно убить тело демона и отправить его душу назад, в Ад, но никак нельзя помешать его начальству вернуть демона в новом обличье. Насколько мне тогда было известно, это были не просто правила Соглашения, а сама реальность — мы не могли ничего сделать с душами демонов, как и они — с нашими.
Но вскоре я узнал другое.
Посредники появились даже раньше врачей. В воздухе загорелась блестящая линия. Почти такой же свет появляется, когда мы открываем Молнию, чтобы выйти Наружу и встретить души недавно умерших. Вышли трое парней. Три ангела, я предполагаю, но я не был в этом уверен, потому что на них было что-то вроде защитных костюмов, при этом не похожих на земные. За масками виднелся лишь размытый свет. Посредники ничего не сказали, просто посмотрели на Лео. Он показал туда, где лежал «улыбающийся убийца». Жуткое существо все еще посмеивалось, но было видно, что оно истекает кровью. Один из посредников достал нечто прямо из воздуха, по крайней мере, так это выглядело: раздувающееся полотно типа парашюта из пульсирующего света. Он встряхнул им над жутким существом. Сначала полотно просто накрыло его, как простыня, подергиваясь в такт его движениям, затем оно начало уменьшаться, пока убийца не превратился в светящуюся мумию, слишком туго связанную, чтобы вырваться.
— Пожалуйста, отойдите назад, — сказал один из посредников, затем он и его напарник достали самое странное оружие, которое я когда-либо видел, размером с «МАС-11», но с блестящим раструбом вместо дула, как у трубы. Когда они спустили курки, из оружия вырвалось пламя и поглотило «улыбающегося убийцу»; огонь был таким белым и жарким, будто исходил из центра звезды. Мы все быстро отступили — далеко назад, — но мне все равно опалило брови.
В те несколько секунд, когда этот сверток на земле превращался в дымящийся пепел, клянусь, я слышал, как он все еще смеется. И потом все кончилось. Зола мерцала, несколько темных чешуек пепла подхватило ветром, как паутину, и унесло вдаль.
Посредники не сказали ни слова, лишь снова открыли светящийся разрез в воздухе и исчезли. Лео забрал четырехгранное лезвие — может, как жуткий сувенир, может, еще по каким-то непонятным мне причинам. Затем мы ушли.

— Не понимаю, — сказал Клэренс. Он выглядел так же, как я себя чувствовал — обеспокоенно и подавленно. — Что… что они сделали? 
— С «улыбающимся убийцей»? Я не совсем уверен. Лео не очень-то хотел об этом разговаривать. Насколько я понял, они запечатали его в нечто, о чем такие рядовые ангелы, как мы с тобой, не знают, в нечто, что помешало бы его душе вернуться в Ад, когда он умрет. Затем они сожгли его заживо.
— Это ужасно!
— Ты бы не говорил так, если бы увидел его… это существо. Чем бы он ни был. Но меня волнует то, что я узнал прошлым вечером. Это «улыбающийся убийца» убил Уолтера Сандерса. Хотя я уверен, что ему нужен был я.
— Но как это мог быть он? Ты сказал, что его душу сожгли. Вместе с его телом.
— Не знаю. Но я знаю другое, и это меня беспокоит. Ни один простой демон из Ада не мог вернуть «улыбающегося убийцу». Я имею в виду, сам Лео сказал, что существо исчезнет навсегда, и он верил в это. Думаю, это проделки Элигора.
Я замолчал. Клэренс знал о Великом Герцоге Ада и о монстре галлу , которого тот натравил на меня, хотя ему была неизвестна вся правда о Каз или о том, сколько личного замешано в мою вражду с Великим Герцогом.
— Скажем так, я не нравлюсь Элигору. Совсем не нравлюсь. И я предполагаю, только такой могущественный демон, как он, мог снова вернуть это отвратительное существо из мертвых.
— Так что ты собираешься делать?
Я взял стопку с остатками «Кровавой Мэри» и, преодолев отвращение, осушил ее и вытер рот.
— Хотел бы я знать, новичок.

Глава 5
ВЫЗОВ СВИНЬИ

Вообще-то, была у меня одна идея, но я не мог что-либо предпринять до полуночи. Чтобы голова оставалась ясной, я сидел и слушал концерт Телониуса Монка и его квартета в Карнеги холл, снова и снова. Это мне не очень помогло, потому что я продолжал поражаться, как в этой гребаной вселенной может появиться такая прекрасная музыка. Когда часы наконец пробили двенадцать, я приглушил соло Колтрейна на середине и вызвал моего любимого свина.
Правда, он свинья только наполовину. Мой друг Жировик (к которому я никогда так не обращаюсь) — это свинья-оборотень Джордж Носеда. Днем он человек с мозгами свиньи, а после полуночи — свинья с мозгами человека. Нет, дамы, это вовсе не определение всех остальных мужчин. Так нечестно.
— Бобби! — Его голос все еще звучал грубо после превращения. Мне следовало дать ему еще пару минут, но я был в отчаянии. — Чем я могу помочь тебе?
— Информацией, как можно быстрее. Это поможет мне избежать участи человека, порезанного на шашлык.
— Ничего нового, да? Однажды ты скажешь: «Не торопись, Джордж. Нет нужды спешить», и я пойму, что настал Конец света.
— Не шути так, дружище. Не сегодня.
Когда все начинает катиться в никуда — а все важное в моей жизни катилось в пропасть, как грузовик со складным фургоном, — мир Бобби Д может быстро превратиться в жуткий фильм ужасов, который напугает даже свинью-оборотня.
— Мне нужна информация об одном мертвом парне. То есть предположительно мертвом. — Я рассказал ему все, что уже знал о первоначальном существе и «улыбающемся убийце» версии № 2, а также все то немногое, известное о его версии № 3. — Ты можешь быстро найти какую-нибудь информацию?
По его фырканью можно было подумать, что к нему вернулись свиные мозги, но на самом деле свиньи хрюкают громче и менее приятно.
— Конечно, господин Терпение. Только дай мне чего-нибудь поесть. Помираю с голоду.
— Разве… разве ты ешь не в другом обличье?
— Да, но недостаточно, чтобы трехсоткилограммовая хрюшка была довольна после трансформации. Но я смогу все разведать уже примерно через полчаса.
Всегда как-то странно болтать со свиньей посреди ночи, но раз уж мы заговорили о свиньях, Жировик — лучший представитель своего рода.
— Спасибо. Позвони мне, если найдешь что-то интересное, или просто скинь мне на телефон.
— Без проблем, Мистер Б. Если ты пытаешься найти мертвого парня, то, может, есть смысл поговорить с другими мертвецами? Ты знаешь некоторых, верно?
— Знаю некоторых? Это моя работа, Джорджи. Но сначала мне надо отоспаться. Чувствую себя дерьмово.
— Благодари за это судьбу, Бобби. Лично я сплю в дерьме.

Итак, на следующий день, когда солнце было уже достаточно высоко, чтобы у меня не болела от него голова, я отправился к Соллихаллам.
Сестры Соллихалл — это парочка англичанок среднего возраста, которые погибли в пожаре с полвека тому назад — и наверняка этот пожар они затеяли сами, чтобы избавиться от своих родителей. Именно по этой причине они не отправились в Рай, но почему-то в Ад их тоже не взяли. В любом случае сестры были очень милые, пусть и слегка не в себе, но я стараюсь не думать о той части их биографии, которая касается поджога. Мне действительно нужна была помощь знатоков, чтобы узнать, как «улыбающийся убийца» смог вернуться, а сестрам я нравился, и они всегда были рады поболтать. В моем мире полно подобных им — оставшихся посередине, не принадлежащих целиком ни одной, ни другой стороне. (Мой свиноватый друг Жировик не считался, потому что он ненавидел Ад за его превращение в оборотня-свинью, он ненавидел просыпаться каждое утро по уши в дерьме, но с мозгами ученого.)
Я встретился с сестрами в закусочной, в которой они в последнее время обитали. Обычно они предпочитали кафе-кондитерские, но в Сан-Джудасе подобных хороших кафе было не так уж много. Я занял столик в дальнем углу, где не будет так сильно заметно, что я разговариваю с невидимыми собеседниками — невидимыми для всех, кроме меня.
Как всегда, я принес сестрам подарок. Когда две призрачные леди закончили рассказывать мне о том, как они повеселились с исследователями паранормальных явлений, которые стали ошиваться в их прежней закусочной, я поставил на стол небольшую коробку в подарочной обертке.
— Держите, я принес вам кое-что, — сказал я и снял крышку.
— Что это? — спросила Дорис. — О, Бобби, дорогой — это же сладкая пастила! Бетти, сиреневая пастила!
Бетти наклонилась и понюхала подарок.
— М-м, замечательно. Французская! Мне она так нравилась! Намного лучше, чем та, которую нам давала бабушка.
Я дал сестрам возможность насладиться запахом. Они могли лишь нюхать эти сладости, но, судя по их восторгу, этого было достаточно. Потом я спросил, знают ли они что-либо о вернувшемся «улыбающемся убийце», и рассказал, что мне было известно о его истории — по крайней мере, о первых двух смертях.
— Вряд ли, дорогой, — сказала Бетти, немного поразмыслив. — Был один парень, которого называли «улыбчивым», но это было много лет назад в Англии, и он был очень-очень высоким. С красивыми, ровными зубами. Говорят, он умер еще во времена королевы Виктории, а еще на его костюме были такие светящиеся перламутровые пуговицы, что хоть книгу читай в темноте. И своих жертв он убивал с помощью мышьяка, верно?
— С помощью цианида, дорогая.
— Ты права, Дорис. Цианид. Это вряд ли он, что думаешь?
Я сказал, что это точно был не он.
— Потом еще была Плачущая Салли, но она же девушка. Она зарезала штыком своего любовника и его родных. Большая резня была. Говорят, она совершила самоубийство в тюремной камере, потом вернулась и повесилась на дереве неподалеку от собора Святого Чада в Бирмингеме — теперь там эта ужасная кольцевая дорога, верно, Дорис?
— Куинсвэй. Жуткое место.
— Так что это вряд ли она, далековато от Америки. Подожди, ты сказал, что ты ищешь этого парня?
Я понял, что они не смогут рассказать что-либо конкретное об «улыбающемся убийце», поэтому попробовал задать более общие вопросы:
— Но как такое вообще могло случиться? Вы когда-нибудь слышали, чтобы кто-то умер однажды, затем вернулся, потом его душа была изгнана или как это там называется?..
— Следи за выражениями, дорогой, — строго сказала Дорис. — У нас тоже, знаешь ли, есть чувства.
— Ну, скажем о нем так: уничтоженный во второй раз и опять вернувшийся. Вы когда-нибудь слышали про такое? Как это могло случиться?
— Честно говоря, дорогуша, никогда о таком не слышала. А ты, Бетти?
— Нет, дорогой Бобби. И я чувствую себя ужасно, ведь ты купил нам эту прекрасную пастилу, и мы так хорошо провели время. Но нет, боюсь, тебе придется найти кого-то, более посвященного в подобные дела. Ты еще не обращался к Обломышу?
К нему я не обращался, да и не очень хотел, но похоже, у меня не было выбора. В этом вся проблема с призраками. Иногда они могут быть очень полезны, а иногда даже хуже, чем бесполезны, но чтобы узнать это, понадобится много времени, потому что в большинстве своем они любят поболтать и вообще почудить.
Я поблагодарил сестер и прошел к выходу мимо других посетителей и официанток, которые даже не подходили к моему столику все это время и не предложили заказать что-нибудь. По всей видимости, сестры Соллихалл уже начали пугать постоянных клиентов — интересно, как скоро здесь появятся любители паранормального? Я с беспокойством подумал, что сестрам нравится иметь дурную славу.
Среди прочих трудностей встречи с Обломышем главным было то, что он в отличие от сестер не делился информацией за коробку дешевых конфет. Наоборот, по последним слухам, он брал две тысячи долларов за одну беседу, а на моем банковском счету было почти пусто. Рай не так уж много нам платит. Хотя с другой стороны, нам не надо откладывать на пенсию.
Вот такие у нас шуточки, люди. Если вы пришли сюда посмеяться, то можете начинать.
В общем, если я хотел встретиться с Обломышем, то мне надо было достать денег, а вариантов у меня было не так много. Я подумывал о том, чтобы отправить свой «Матадор» в долгий отпуск и попробовать набрать денег на тот «Супер Спорт» 1969 года, который я видел у Орбана. Но так как я не играю в лотерею, мне трудно было представить, как это все может случиться без вмешательства Санта-Клауса.
Теперь я уже думал, что, возможно, «Матадор» вообще придется продать. Я любил эту машину и потратил не один год на поиск деталей и ее ремонт, не говоря уже о том, что приходилось постоянно ругаться с Сэмом, Моникой и другими друзьями из-за нее. Машина должна стоить по меньшей мере двадцать тысяч долларов — таких Моделей осталось совсем мало. С другой стороны, деньги могут спасти мою бессмертную душу, что тоже неплохо. Вот так дилемма.
Я решил совершить долгую прогулку вдоль бухты, чтобы все обдумать, и в итоге дошел до Соленого пирса, где находился оружейный магазин и склад Орбана. Я увидел его в большом гараже: он покуривал трубку и наблюдал, как его крепкие татуированные помощники с помощью цепного подъемника опускают массивный лист стали в салон «Кадиллака Эскалады». Скорее всего, чтобы вооруженные тупицы на заднем сиденье случайно не застрелили водителя.
Увидев меня, Орбан в удивлении выгнул бровь.
— Чего тебе, Доллар? — прорычал он со своим едва понятным акцентом, который не менялся уже многие годы. — Ты наконец решил заплатить мне за хранение твоей дерьмовой машины?
Не сказать, что Орбан крупный парень, но что-то в нем такое есть — в общем, я рад, что мы с ним ладим.
— Давай поговорим, — сказал я.
За стаканчиком отвратительного красного вина, которое так нравится Орбану, я толкнул речь по поводу «Матадора». Его кустистые брови вновь поползли вверх. Он знал, Какие чувства я питаю к своей машине.
— Вот что я тебе скажу, — начал он. — Я дам тебе за нее десять тысяч…
— Десять! — в расстроенных чувствах я смахнул бокал «Бычьей крови» прямо себе на колени. — Да она стоит в два раза больше! Намного дороже!
— Заткнись. Ты меня не дослушал. Я дам тебе за нее десять тысяч и пообещаю не продавать в течение трех месяцев. Вернешь мне десятку — машина твоя. Не вернешь, я продам ее и отдам тебе еще десять.
Другими словами, он предлагал мне беспроцентный кредит на три месяца под залог «Матадора». Что было чертовски порядочно с его стороны. Я, конечно, этого не сказал, потому что его бы это только взбесило. Я даже поторговался, иначе он был бы обижен. Орбан не дал бы мне больше денег за машину, но он достал еще две тысячи баксов, что подтвердило мои догадки — «Матадор» стоил примерно тридцать тысяч зеленых. Орбан не дурак, даже когда предлагает кому-нибудь свою помощь. Он также подкинул мне пару десятков скорострельных серебряных пуль для моего бельгийского автомата FN. Я хотел быть готовым к очередной возможной встрече с «улыбающимся убийцей».
Я тут же отдал ему назад две тысячи за страшный, даже не бронированный драндулет «Датсун 510», на кузове которого было столько следов от шпатлевки, что казалось, будто автомобиль лечат от чесотки. (У «Супер Спорта» под капотом был новенький двигатель «L78», так что он оказался вне моей ценовой категории). Тем не менее старички 510-е могут быть проворными малышками, и Орбан сказал, что двигатель у него работал хорошо. Я подписал бумаги, затем вышел из офиса, пока Орбан открывал свой сейф, и забрал остаток наличных. Орбан не особо доверял банкам. Восемьдесят купюр с франклинами — это довольно толстая пачка, которая не помещается в бумажник, который, кстати, может быть украден или потерян, так что я засунул деньги прямо в белье. Да, прямо туда. Смиритесь с этим.
Маленькая приземистая машинка оказалась на удивление неплохой. Обычно люди переделывали 510-е для гонок, но именно эта осталась без внимания. Я остановился, чтобы купить бургеров на вынос, потом припарковал свой новый транспорт на углу у моего дома, прямо под фонарем, который как раз загорелся. Я закрывал машину, когда что-то врезалось в меня сзади, впечатав мою голову в дверь так сильно, что пару секунд перед глазами стояли лишь искры. Потом я понял, что оказался на спине, а нечто припало к моей груди.
— Где перо? — прошептал мой противник. — Где? Спрятал где-то?
Фонарь был прямо над нами, так что я не мог разглядеть его лица в тени под капюшоном, но я чувствовал его дыхание — гнилое дыхание. Я осторожно попробовал перенести свой вес, чтобы как-то опереться, но вдруг почувствовал, как что-то давит на мое веко снизу, острое и твердое, как игла.
— Оно найдет. Обязательно найдет.

Глава 6
СХВАТКА

Я не двигался. Где-то поблизости открылась дверь, и существо подняло голову на звук. Из-за этого небольшого движения на лезвии отразился свет фонаря, его острие находилось прямо у моего глаза, за которым и до мозга недалеко. Дверь закрылась, и улица погрузилась в тишину. Я проклинал себя за то, что припарковался в тихом местечке, а не на людной улице прямо перед домом. Но я-то думал, что веду себя осторожно. Как этот маленький ублюдок заметил меня в новой машине?
— Перо. Скажи.
— Какое перо?
Кончик ножа, или что там у него было, начал прокалывать мою кожу. Я глубоко вдохнул.
— Оно задает вопрос. Ты говоришь ответ.
— Перо не со мной.
Это было, в общем-то, враньем, я точно не оставил бы такую важную вещь без присмотра, но и не совсем враньем. Перо, как всегда, было в кармане моего пальто, но поскольку Сэм спрятал его там с помощью своих ангельских способностей, то даже я не могу достать его. Видите ли, оно не просто было в кармане, оно было в версии кармана, которая существовала во времени несколько недель назад. Да, звучит странно, но все, что вам нужно запомнить: перо в кармане пальто, но достать обычным способом его нельзя.
— Перо спрятано далеко отсюда, — сказал я этой сморщенной обезьяне, сидевшей у меня на груди. — Мне надо сходить за ним.
«Улыбающийся убийца» засмеялся. Я изо всех сил сдерживал тошноту. Знать, что существо, сидящее на мне, давно умерло — это было одно; слышать его тонкий смех было совсем другим. Господь Всемогущий, я же видел, как оно сгорело!
— Сходить? Ты не пойдешь. Ты скажешь. Потом оно найдет.
Оно. «Улыбающийся убийца» называл себя оно. 
— Зачем мне говорить тебе правду? Ты сразу же меня убьешь.
Снова этот смех.
— Потому что оно видит твоих друзей. Видит, кто тебе нравится. Оно очень умное.
Я хотел верить, что он имел в виду причинение обычного физического вреда Монике и Клэренсу и остальным, как было с Уолтером Сандерсом. Хотя, опять же, Уолтер пока не вернулся. По всей вероятности, это существо, сидевшее на мне, нельзя было убить. Вдруг оно также знало, как не дать нам вернуться к жизни? Не говоря уже о том, что раз он искал перо, то точно работал на Элигора, а только Всемогущий и его близкие служители могут знать, на что способен Герцог Ада. Я не мог так рисковать.
— Ладно, — сказал я. — Я расскажу тебе, если пообещаешь никому больше не причинять вред…
Говоря это, я поднял левую руку, показывая, что сдаюсь. То есть я хотел, чтобы это так выглядело, потому что в другом рукаве у меня была свинцовая дубинка. Я никак не смог бы достать ее, но существо перевело взгляд на мою левую руку, и я замахнулся другой рукой как можно выше и с силой вдарил «улыбающегося убийцу» дубинкой по голове.
Я надеялся, что разобью ему череп или, по крайней мере, вырублю его, но мне не настолько повезло. Зато мне удалось немного сместить его и быстро вырваться. Он снова бросился на меня, и вот мы уже покатились по земле. Чертов подонок все еще держал то длинное лезвие и пытался воткнуть его мне меж ребер. Мне удалось поднять правую руку и взять дубинку, по она попала под его удар и отскочила от металла, вернувшись в рукав и оцарапав мне живот. Боль была такой, как будто мне сделали татуировку паяльником. Я мог лишь откатиться в сторону и успеть залезть в карман прежде, чем оно снова нападет. Я не смог достать пистолет вовремя, так что пришлось стрелять прямо через карман; три пули попали в тело «улыбающегося убийцы», который подбирался ко мне, — бах! Если бы я уделял больше внимания безопасности, а не моему автомобилю, эти пули были бы серебряными, но новые патроны от Орбана все еще лежали у меня в бардачке, так что я стрелял старыми добрыми экспансивными пулями в медной оболочке. Все же тело у него было материальным: если эти пули не убьют его, то хотя бы вырубят.
Угадайте, что? Снова ошибся. Мелкий ублюдок практически упал на колени, что дало мне возможность откатиться от него в сторону, но от трех моих нуль он лишь пошатнулся. Я наконец достал пистолет из кармана и попытался выстрелить прямо в его капюшон, но это было все равно что попасть теннисным мячом в перепуганную кошку. Я нажимал на курок, а он двигался зигзагами, так что, думаю, я даже не смог бы и близко подойти к нему, а затем он снова атаковал. Я ударил его прикладом, а его длинное лезвие прошло мимо моей груди и затем под рукой, снова задевая меня. И тут я понял две вещи: первая заключалась в том, что он пытается ранить меня, но не убить — ведь он все еще хотел узнать, где перо. Но если сейчас «улыбающийся убийца» еще сдерживал себя, то я серьезно попал, потому что он был самым быстрым существом, которое я когда-либо видел. Также я понял, что моим единственным преимуществом был размер и необычная длина его лезвия, из-за которых ему приходилось далеко отводить руку, чтобы нанести удар. В момент его следующей атаки я увернулся от удара, прижав голову пониже так, чтобы атаковать его в лицо, и, обхватив его обеими руками, бросился вперед.
Оказалось, что я не так хорошо увернулся от его атаки, как надеялся. Его лезвие прошло сквозь мое пальто и отхватило большой кусок плоти от моей руки, и это было намного больнее, чем вы можете себе представить. Я истекал кровью уже из нескольких ран и думал, что если выживу, то меня будет мучить жуткая боль, но теперь мной руководил адреналин, так что я мог лишь продолжать стараться сбить его с ног.
Казалось, «улыбающийся убийца» атакует меня всем своим телом. Он обвился ногами вокруг меня и сжал мои ребра так, что одно из них треснуло, но я не должен был обращать внимание на боль, потому что знал: если я отпущу его руку, он воткнет свой мерзкий длинный нож мне в шею, а затем утащит мое обездвиженное тело куда-нибудь подальше, чтобы устроить неспешный допрос.
Он вырвал ту руку, в которой не было ножа, из моей хватки и сжал мой череп так, что кровь чуть не брызнула фонтаном из ушей. Я слышал сирены и молился, чтобы они становились все громче, но было трудно определить, так как в моей голове были лишь шум и красный свет. Я где-то выронил пистолет, но в рукаве пальто у меня все еще была дубинка, так что я начал бить его по спине изо всех сил, снова и снова, молясь, чтобы получилось переломить ему один из позвонков или отбить почки.
Он смеялся. Его жуткое узкое лицо было прямо перед моим, и если бы я не боролся за свою жизнь, то меня тут же стошнило бы от этой вони. Тем не менее мои глаза жгло, и не только от пота. Я чувствовал силу его тонкой шеи и ужасной выступающей челюсти, которую он хотел сомкнуть на моем ухе, щеке, на всем, куда мог добраться. Все, что мне оставалось, — пытаться держать голову подальше, пока я лупил его металлической дубинкой по спине.
— Оно любит танцевать! — прошептал «улыбающийся убийца». — О да. Это его победный танец.
Но теперь сирены звучали так громко, что нельзя было их не заметить. По крайней мере, одна полицейская машина с яркими мигалками быстро двигалась по направлению к нам, подпрыгивая при переезде «лежачих полицейских». Я почувствовал, как мой противник на мгновение ослабил хватку, отвлекшись, и я рискнул — разжал правую руку и, замахнувшись дубинкой в рукаве, ударил его сзади по голове изо всех сил. Я сильнее большинства обычных людей, и хотя его капюшон немного смягчил удар, такое нападение вырубило бы любого врага, а то и убило бы. Мой противник просто встряхнул головой, будто ему заложило уши на прогулке в горах, затем жуткой холодной рукой отпихнул меня на землю. Я приготовился держать удар.
— Увидимся, Плохой Ангел Бобби, — шепотом произнес он. — До скорого!
Он поднялся и вскоре исчез, перепрыгнув через изгородь во тьму. Безуспешно пытаясь встать, я видел свет от многих распахнувшихся дверей, люди начали выглядывать из окон. Прожектор полицейской машины поймал меня, наполнив мое существование болью от яркого света, и это было последнее, что я помнил.

ИНТЕРЛЮДИЯ

Я лежал на животе, то засыпая, то снова просыпаясь. Каз свернулась рядом, обнимая меня. Сначала я подумал, что она просто двигается во сне, но потом понял, что она медленно терлась о мой копчик, едва заметно сжимая ноги, ее движения были медленны, как таяние ледника. Я даже не был уверен, что она не спит. 
Я пошутил над ней. Лучше бы я этого не делал. 
— Что за доминирование? Я теперь твоя сучка? 
Она замерла. Серьезно, она была неподвижна, как прячущийся зверь. После всего, что между нами было, сейчас я поразил ее своими словами — и в результате будто открыл окно в прошлое, на пятьсот лет назад, которое показало маленькую стыдливую девчонку из Средних веков, дочь благородного католика, которая позволяла себе непозволительные чувства. 
— Я… Я не… 
— Эй, — прервал я. — Послушай! Все в порядке. Даже более чем. Это просто глупая шутка. Если ты не заметила, то я часто так шучу. 
— Я просто… просто запоминала твой запах. И из-за этого… ну, ты понимаешь. 
— И как же я пахну? Как напалм по утрам? Или как хорошенький ангелочек? 
— Заткнись. Ты пахнешь как Бобби. Мне надо запомнить это. 
Настала тишина. Я знал, почему ей так надо это запомнить, но не хотел об этом говорить. Я снова начал глупить, пытаясь вернуть тот момент, когда мы были одни в Саду, не зная и не беспокоясь ни о чем. 
— Значит, ты говоришь, это не связано с доминированием? 
— Для этого мне необязательно ласкаться с тобой, ангелочек, это у меня выходит автоматически. Я же демон высокого ранга, как ты помнишь. 
— Да, конечно. Забудешь о таком, когда несколько часов назад ты меня чуть не прикончила. 
— Вот видишь? Именно тогда я устанавливала свое превосходство. 
— Тоже мне превосходство! Мне кажется, что в итоге именно я оказался сверху. 
— Только потому, что я позволила тебе. Мы, женщины, пользуемся этим фокусом уже тысячи лет. «О, мой большой и сильный мужчина, ты победил меня!» А вы всегда попадаетесь на это. Тупые придурки. 
— Ну, знаешь, один мудрый человек как-то сказал: «Куда придурок клонился, туда и повалился». 
На мгновение она странно посмотрела на меня. 
— Я ничего не поняла. 
Я задумался. 
— А может, так: «Тупица — наш меч, оплот и щит». 
Она ударила меня. Правда, совсем слегка. 
— Неудивительно, что я не могу уснуть — ведь я в одной постели с крылатым идиотом. 

Глава 7
ОТСТРАНЕНИЕ

Многие подумают, что многочисленные ранения и сломанные ребра после схватки с дважды мертвым убийцей — это достаточно для одного дня, но на этом все не закончилось.
После состязания с «улыбающимся убийцей» я пришел в себя как раз в тот момент, когда ощутил все свое физическое тело — согласно этому чувству оно походило на мешок с разбитой посудой, завернутой в оголенные нервы. Меня окружал яркий белый свет, медицинские приборы, а затем я оказался в другом месте.
Выяснилось, что я поднялся в Рай, и хотя вырваться из всей этой боли и страдания бестелесной небесной формой было так же приятно, как выпить двойную дозу болеутоляющего, мое облегчение было омрачено появлением босса — архангела Темюэля — и выражением лица его небесного обличья.
Кстати, чем выше вы поднимаетесь вверх по небесной карьерной лестнице, тем меньше сходства остается с обычным человеком. Насколько я понимаю, находясь на Небесах, лично я становлюсь похож на вибрирующую размытую версию моего земного облика, хотя я не совсем уверен, ведь наверху особо негде увидеть свое отражение. Но Темюэль (подчиненные называют его «Мулом») выглядит еще более расплывчатым, менее человечным. А высшие ангелы редко имеют нечто похожее на тело под их мерцающей оболочкой. Скорее их тела — это просто само мерцание. Трудно это передать, но если бы вы увидели их, то согласились бы с моим описанием.
— Ангел Долориэль, — сказал Темюэль. — Господь любит тебя. Как ты?
— Уже лучше. Но кто-то устроил на меня серьезную охоту, и возвращаться назад в мое тело будет не так уж приятно.
— Понимаю.
Темюэль долго молчал. Мне не понравился вероятный намек на то, что вернуться будет не так уж просто.
— Нас ожидают в Зале Заседаний, — наконец сказал он. — Идем.
Если бы я был сейчас в своей телесной оболочке, у меня по спине пошла бы дрожь, это я вам точно говорю. Со сломанными ребрами это было бы еще больнее. В Зале Заседаний я бывал лишь однажды, и обычно все происходящее там попадает в категорию чертовски серьезных проблем.
Темюэль потянулся за мной, и вот мы уже в пути. То есть движемся прямо из точки А в точку Б — именно так путешествуют по Раю, если не хочется бродить по туманным и мерцающим улицам. Мы добрались так быстро, что я даже не успел ничего спросить, но, возможно, именно этого и хотел Мул. Он определенно выглядел не очень радостным, да и я, собственно, тоже.
Зал Заседаний примерно раз в сто круче, чем вы можете себе представить. Казалось, что важные места в Раю специально задумывались просто издевательски масштабными, как будто их главной целью было заставить человеческую душу почувствовать себя здесь беспомощной. И знаете что? Это срабатывало. Еще как!
Этот Зал немного похож на человеческие храмы, но его размеры настолько огромны, что земные понятия гравитации, массы и силы прочности будто и не участвуют в этом уравнении. Это башня из чистого света, из тончайшей, словно паутина, структуры, которая дает возможность осознать, что вы находитесь внутри чего-то. В центре Зала, где, даже по земным меркам, могут собраться сотни тысяч человек, стоит массивная колонна из жидкого кристалла — жидкого, потому что она движется; кристалла — потому что она движется так медленно, что вы никогда бы не увидели этого, если бы не знали, ну вы понимаете. Этот драгоценный водопад с миллиардом внутренних граней называется Паслогион, и, я думаю, он работает в качестве часов или, по крайней мере, выражает идею времени. Только не спрашивайте меня, как его определять. Я даже не знаю, действительно ли он работает или это просто большое украшение типа Эйфелевой башни или статуи Свободы. Но я знаю, что это самая классная штука, которую я когда-либо видел. Просто смотря на нее, можно почувствовать, что если бы вы поняли принцип ее работы, то тогда смогли бы постичь космос и осознать, что, вероятно, бесконечность звучит, будто все произведения Баха, играемые одновременно, но создающие гармонию.
Но все это великолепие не было бы таким пугающим, если бы к нашему приходу в Зале Заседаний уже что-нибудь происходило. Но нет, Зал был пуст, за исключением меня, Темюэля и Паслогиона.
— Здесь я покину тебя.
И Темюэль исчез, не оставив более никаких предупреждений. Я не мог понять, почему он так спешил убраться из Зала, и все мои догадки по этому поводу были невеселы.
В Раю трудно предаваться печальным мыслям. Большую часть времени здесь я чувствую себя как радостный детеныш тюленя, но, признаюсь, мои размышления об оставившем меня Темюэле были менее приятными.
«А как же все разговоры о том, что религия — это утешение для обреченных?  — подумал я. — Разве никто даже не подержит меня за руку, пока я в ожидании наказания?» 
Но если мое начальство решило наконец разобраться со мной — вечной проблемой всего Рая, — то зачем приводить меня сюда, даже не собрав публику? Отключить меня было бы просто, для Рая это все равно что выкрутить лампочку. Может, они хотели напомнить мне о моем ничтожестве, прежде чем устранить меня?
Какая-то часть внутри меня повторяла снова и снова, и снова, что не надо было даже пытаться врать верховным ангелам из Эфората. Греки называли это словом hubris — спесь. «Идиотский поступок» — вот более современный вариант.
Вдруг я уже был не один.
— Ангел Долориэль, — сказал свет голосом милого ребенка. — Господь любит тебя.
Через мгновение я узнал это прекрасное свечение — это была Энаита, одна из пяти верховных ангелов, которой, вероятно, приказали уничтожить меня или подготовить к уничтожению.
— Меня направили сюда, чтобы огласить решение Эфората.
Я собрался с духом в ожидании чего бы то ни было.
— Но сначала… — сказала она, поколебавшись, и ее свет слегка померк и дрогнул, будто она готовилась сказать что-то важное. Я никогда не видел, чтобы верховный ангел показывал свое колебание, но мне недолго оставалось думать об этом.
— Но сначала,  — вступил другой голос, — ты должна понять, что необходимо дождаться остальных членов делегации. 
Вспышкой золотого сияния появился Караэль.
Теперь свет сущности Энаиты явно угасал. Думаю, я видел ее удивление. А этого тоже не ожидаешь увидеть от кого-то из верховных ангелов.
— Караэль?
— Эфорат решил, что мы должны огласить это решение вместе, — сказал он, принимая более человеческую и менее мерцающую сущность насколько она вообще могла быть человеческой.
— Но ты покинула нас прежде, чем мы завершили дискуссию, Энаита.
— Я… не знала об этом.
Она была в изумлении, вот каково было ее состояние. По крайней мере, именно так я понял то, что видел. Это было похоже на расшифровку языка тела звезды типа желтого карлика, но она точно была ошеломлена. Что происходило между этими двоими? Я что, стал свидетелем междоусобной вражды? Или чего-то еще более странного? Я был уверен, что Энаита хочет что-то сказать мне.
— Неважно, — пламя Караэля пылало передо мной. — Эфорат все еще обеспокоен событиями, связанными с тобой, ангел Долориэль, но, конечно, Всемогущий желает только справедливости. Таким образом, принятие нашего решения пока откладывается.
Я не знал, чувствовать мне облегчение или ярость.
— Что именно это значит?
— Это значит, что мы все еще встревожены этим делом, но нашего внимания сейчас требуют более важные проблемы, — сказала Энаита. Ее голос тоже звучал не очень радостно.
Обычно, находясь в Раю, я стараюсь как можно больше молчать, и Райская атмосфера блаженного довольства этому способствует. Но в обычные дни зомби-убийца не причиняет мне столько боли, и меня не вызывают тут же наверх для очередной разборки.
— Знаете что, я тоже встревожен. Меня волнует, почему вы считаете, что все эти странные вещи происходят по моей вине.
Лучшая защита и все такое. Ну, я подумал, что стоит попытаться. Если они не собирались расторгнуть мой контракт, то вряд ли сделают это только из-за моих слов, а если собирались… Что ж, тогда лучше исчезнуть из вселенной с гордым видом, а не опустившись на колени.
— Это понятно, — сказал Караэль. — Именно поэтому твое дело рассматривает Эфорат, Долориэль — мы должны убедиться, что с тобой обращаются справедливо. Я знаю, что ты хочешь вернуться к работе.
Чего я хотел, так это остаться в одиночестве и узнать, в каком непонятном дерьме я застрял по уши, но я сказал другое:
— Да, конечно. Именно этого я и хочу.
— Но как раз этого Эфорат не может позволить, — сообщила мне Энаита, — по крайней мере, до тех пор, пока мы не разберемся во всех сложностях этого дела… этой… ситуации. — Она явно пыталась приукрасить свою речь, но ради кого это все было — ради меня или Караэля? — Твоя работа связана со многими вещами, которые мы все еще изучаем, Долориэль.
— Так что это значит — решение «откладывается»? На какой срок?
— На необходимый срок, — разъяренно ответил Караэль, намекая своим тоном, что мне этого знать не надо. Его голос стал жестче. Он звучал, словно эхо Самого Всемогущего. — Пока не придет время, ангел Долориэль, ты освобождаешься от своих обязанностей адвоката. Ты можешь оставаться здесь или на Земле.
Я был более чем шокирован, но знал, что спорить с ними не стоит. Все могло быть намного, намного хуже, а теперь у меня хотя бы будет время, чтобы обдумать свой следующий шаг. Но я был обязан устроить небольшое представление.
— Значит, так? Просто отстранен или что? До какого-то неопределенного момента в будущем?
— Тебя слишком занимают земные дела, Долориэль, — сказала Энаита. — Для бессмертных время не имеет значения.
— Понятно. — Я был готов высказать хмурое согласие. — Я предполагаю…
— Здесь нет места предположениям, — прервал меня Караэль. — Так постановил Эфорат. Мы вызовем тебя, когда придет время. А пока помни, что Господь любит тебя. Прощай.
И на этом все они — Караэль, Энаита, Зал Заседаний, невероятной сложности Паслогион — исчезли. А ваш покорный слуга вернулся в свою земную оболочку, которая находилась на больничной койке с диагнозом «улыбающийся убийца надрал мне задницу».
Меня приговорили к свободе. По крайней мере, на какое-то время.

Глава 8
СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ

В больнице я пробыл недолго. В «Секвойе» и так не хватает больничных коек, а так как ангелы выздоравливают быстро, и я вскоре решил выписаться сам, врачи долго со мной не спорили. Правда, одна молодая докторша устроила мне лекцию по поводу воздержания от активных видов спорта и резких движений на какое-то время. Конечно, лучше бы она говорила это не мне, а тому парню со ртом, как у пираньи, и очень-очень плохим поведением.
Полиция тоже допросила меня по поводу нападения, но они подумали, что я — частный детектив, работающий над делом по махинациям со страховкой, и не подняли из всего этого большую шумиху. В Рае нет проблем с бюрократией, так что я сохранил разрешение на ношение скрытого оружия еще со времен «Арфы» и теперь смог вернуть свое оружие. Как только я добрался до своего Датсуна, я зарядил пистолет серебряными пулями.
Я не вернулся в квартиру («улыбающийся убийца» наверняка знал о ней, поджидая снаружи), а, избавившись от засохшего гамбургера и картошки фри, которые я нес домой на ужин в ночь нападения, поехал в Бэйшор.
Я припарковался в Саутпорте и поковылял к развалинам парка Шорлайн, потому что больше никак не мог связаться с Сэмом, а я был в отчаянии, так что мне надо было поговорить с ним. Я пошел туда обходным путем, дабы убедиться, что за мной нет хвоста, и осторожно пробирался через грязь, обломки, груду ржавого металла и выцветшей фанеры. Добравшись до комнаты смеха, я оставил сообщение на зеркале, которое мне показывал Сэм. Я не дурак, так что не написал там конкретное место встречи. Я оставил надпись: «Где мы обедали, в 7 вечера». Я знал, что Сэм вспомнил бы уютное местечко с азиатской кухней, а добраться туда незамеченным было бы уже его заботой. Проблема была в том, когда он увидит это сообщение и увидит ли вообще? Кажется, мне придется питаться бирманской едой следующие несколько вечеров, но, поверьте, это того стоит.
Я даже не успел подробно изучить меню: Сэм вошел в дверь «Звезды Рангуна», как только я сделал заказ. Помятое пальто и мешки под глазами делали его похожим на Роберта Митчема. 
— Ты заказал мне блинчики? — спросил он.
— Если хочешь блинчики, закажи сам, ленивая задница.
Я был рад видеть его. Он хорошо выглядел, на его лице расплывалась расслабленная улыбка.
Он сел за стол, снова позвал официантку и заказал обед для себя. Затем внимательно осмотрел меня.
— Новые синяки, как я вижу Это Караэль и его воинствующие ангелы тебя так отделали?
— Если бы. — Я рассказал ему, от кого получил все эти порезы, царапины и колотые раны.
— Чушь собачья! — Сэму принесли имбирный эль, и за один глоток он осушил полстакана, как будто долгая дорога из поселка Третьего пути была очень жаркой. — Лео поймал и сжег этого мерзавца.
Странно, как легко шел наш разговор, словно не случалось ничего сумасшедшего со мной и Сэмом, словно он никогда не врал мне. И все же где-то глубоко внутри меня зияла пустота, хотя я и пытался не замечать ее.
— А то я не знаю! Но это был он. «Улыбающийся убийца» жив, и он охотится за мной. Думаю, это по наводке Элигора.
Сэм поднял бровь — это было высшее выражение удивления, которое он себе позволял.
— Элигор? Зачем ему это? Волшебное золотое перо все еще у тебя, так ведь?
Именно мой дружище Сэм спрятал это перо в моей одежде, пытаясь уберечь меня от адского обмана. Правда, он не рассказывал мне о нем до недавних пор, а ведь именно из-за этого я чуть не умер десять тысяч раз разными экзотическими способами за несколько прошедших недель.
— Да, оно у меня, — ответил я, — то есть я подозреваю, что это так, ведь сам-то я не могу его достать. И если бы Элигор был достаточно умен, то просто оставил бы меня в покое. Но я думаю, что все происходящее далеко от здравого смысла. — Я перевел дыхание. — Я должен кое-что рассказать тебе.
И я рассказал. Рассказал ему все обо мне и графине Холодные Руки, всю эту странную историю, тянущую на заголовок таблоида: Ангел влюбился в демона , или Я продался Аду за ночь демонской любви . Хотя от наших отношений пострадали только мы с Каз. А, ну и Элигор, конечно. Великий Герцог определенно считал себя потерпевшей стороной.
Я закончил рассказ, и Сэм еще долго молчал. Он жестом показал, что хочет еще один имбирный эль, и хозяйка заведения принесла ему напиток, вышагивая с грацией верблюда, пробивающегося через песчаную бурю. Он не спеша наливал его и смаковал во рту, как критик, оценивающий «Божоле нуво» урожая нынешнего года.
— Что ж, Бобби, — сказал он. — Должен признаться, ты придал выражению «вляпаться по уши» совершенно новое значение.
Несмотря ни на что, я засмеялся.
— Именно так.
— Лично я ничего не имею против того, что ты штапаешь дибека. — Сэм любил вставить пару словечек из идиша. Может, по его мнению, так он звучал умнее, а может, просто знал, что ангел с внешностью бостонского ирландца, говорящий на бруклинском варианте идиша, — это очень смешно. — Но ты хотя бы мог выбрать ту, которая не является подружкой Элигора. Так что ты собираешься делать?
В этом и была вся проблема: я не знал. Как я понял, Великий Герцог Элигор не собирался ждать, пока я попаду в Ад обычным способом — он высылал мне особое приглашение.
— Это ведь Элигор пытается достать меня, верно? Мы с тобой видели, как посредники уничтожили «улыбающегося убийцу». Лео сжег его! Как еще он мог вернуться?
— Да, кто-то очень могущественный охотится за тобой. Кстати, что случилось с Уолтером Сандерсом?
— Он все еще не вернулся. Никаких новостей. Что очень странно, надо сказать, раз уж ты упомянул о нем.
Сэм съел последнюю парату, которую щедро полил соусом карри, затем прикончил имбирный эль.
— Пойдем отсюда, — сказал он.
Мы пошли в парк Пирс, уселись на скамейке. Горели фонари, и парк был полон родителей и детей, наслаждающихся весенним вечером, из-за чего я почувствовал себя очень уязвимым перед атакой дважды мертвого парня со штыком, да и Сэм был первым в списке «в Рае разыскивается», так что расслабиться мне не удалось.
— Ладно, начнем с того, — сказал Сэм, пока мы наблюдали за парнем и его умалишенной собакой, которая никак не хотела приносить ему мяч, — что только придурок может заявить: «Враги пытаются убить меня, поэтому лучше-ка я облегчу им задачу и сам отправлюсь к ним». Попытаться пробраться в Ад — это самая идиотская идея, которая приходила тебе голову за всю твою карьеру, полную идиотских идей, Бобби. Ты ведь понимаешь это?
— Я не знаю, что еще мне делать, Сэм. Я не могу оставить ее там. Да и Элигор просто так не отвяжется от меня. Это ясно как божий день.
Он заворчал — будто вздох страдания в исполнении Сэма Райли.
— Я знал, что ты это скажешь. Но как ты попадешь туда? Как вытащишь ее? Черт, даже если мир вдруг расщедрится на чудеса и тебе удастся это провернуть, где ты спрячешь ее от Элигора?
— Да, я понимаю, что эта идея неидеальна. Но я надеялся, что ты поможешь мне прояснить хотя бы некоторые моменты.
Он снова заворчал. Я словно сидел возле гиппопотама.
— Дружище, моего опыта тут явно недостаточно. Но ты ведь согласен, что Бобби Доллар отправляется в Ад — это глупая идея? Отлично. Потому что ты не продержишься там и десяти секунд.
— А как насчет тех тел, к которым у тебя есть доступ? У вас в Третьем пути?
— Кифа, кем бы он или она ни был, дал мне доступ только к телу, которое поможет вроде бы законно провернуть дело с Волхвами. — Волхвами называли группу ангелов-отступников, которые набирали души для Третьего пути — загробной жизни не в Аду и не в Раю. — Пытаться попасть в Ад в обличье преподобного Мубари ничуть не лучше, чем с твоим собственным жутким личиком. Мы говорим об Аде, Бобби, а не о Диснейленде. — Он посмотрел на меня так, что я должен был бы убежать домой в слезах. — Даже если ты найдешь тело, как ты попадешь внутрь?  В Аду много врат, но еще больше стражей. Заскучавших, подлых стражников, которые при жизни были убийцами-психопатами, но теперь им даже Ад не страшен. Ведь они уже там, понимаешь? И они главные!
— Да, да, я все понимаю. Хватит уже об этом. Я что-нибудь придумаю.
— Бобби, многие проблемы начинаются именно с этих слов, но я подозреваю, что в этой ситуации ты особенно облажаешься даже по твоим стандартам.
Сэмми поднялся, оставил мне номер телефона, на который можно было не боясь оставлять сообщения, не прибегая к дурацкой маскировке, и ушел. Я немного посидел, размышляя и попивая пиво.
Я вычеркнул из списка вероятных помощников и Сэма, и сестер Соллихалл, так что, если я действительно хотел пробраться в Ад, надо было найти другой способ. Я предположил, что Обломыш может мне помочь, но проблема была в том, что я и так собирался задать ему дорогостоящий вопрос об «улыбающемся убийце». Ведь меня могли заколоть в глаз намного скорее, чем психопаты-стражники из Ада получат свой шанс выбить из меня дух, а возможности заплатить Обломышу за два вопроса у меня не было.
В любом случае было до боли ясно (и дорого), куда я собирался отправиться дальше.

Глава 9
ЭКТОПЛАЗМИЧЕСКОЕ БУГАЛУ 

Мне нравится водить. Прежде всего, это позволяет мне достаточно отвлечься, чтобы развеять мозги и поразмышлять. Если меня просто попросят присесть и подумать, то все, о чем я смогу думать, будет «я уже устал сидеть», но за рулем машины, автоматически следя за дорогой, я даю своим мыслям свободу. К тому же за рулем мои размышления никто не прервет, ну если только меня не попытаются вызвать мои боссы или очередная адская тварь не попытается уничтожить меня. Я был уверен, что мне никто не позвонит, так как я был отстранен от работы, а «улыбающийся убийца» сможет догнать меня на шоссе, только если найдет нечто пошустрее своего фургона. Так что я поехал в северном направлении, размышляя.
Конечно, Сэм был прав: сама идея проникновения в Ад была настолько идиотской, что никто в здравом уме даже не подумал бы об этом. Не просто так мы боремся с Адом уже миллион лет или больше, и причиной тому точно не разногласия по поводу их национального гимна. Они желали уничтожить нас и каждый чертов день старались сделать это. Проникнуть в это место — ну, все равно что еврей полезет в Бухенвальд. Это можно осуществить, но что делать дальше, попав туда?
Но у меня было не так много вариантов. Даже не отправляясь туда, я все равно должен был разобраться с «улыбающимся убийцей», справиться с которым, несмотря на его относительно малый размер и странный выбор оружия, оказалось чертовски трудно. Серьезно, как убить того, кто уже был мертв дважды?
С этими радостными мыслями и под аккомпанемент поразительной гитары Джеймса Элмора, доносящейся из колонок, я ехал на север через пустынные земли и мелкие поселки, расположенные вдоль полуострова между Сан-Джудасом и Сан-Франциско, по направлению к индустриальным развалинам на границе с районом Бэйвью на юге Сан-Франциско. Я не знал, где именно можно найти Обломыша, но мне было известно, что он находится в этой не самой прекрасной местности под обломками бетона. Именно в Бэйвью поселились все черные рабочие верфи, да так и остались там, когда работа приостановилась — экономика и расовые предрассудки не позволяли им перебраться куда-то еще. Это было бедное поселение; хорошее определение ему дали жители других районов — убежище для старых и уязвимых. Что, я думаю, и стало причиной, по которой Обломыш не покидал это место.
Я заметил первую часть предупреждающего граффити на бетонной подпорке, оно было похоже на вертикальный ряд букв D или же на вид хора беременных из космоса.

Конечно, это были все же не D, а B, обозначавшие Обломыша, а значит, я шел в верном направлении. Это был его непонятный способ саморекламы. У него не особо много клиентов, но тем, кому он нужен, он нужен очень сильно, поэтому он и делает подобные «вывески». Я припарковался, закрыл машину, проверил, что закрыл ее, и затем двинулся вперед пешком в поисках большего скопления BB-надписей.
Наконец где-то к северу от парка Бэйвью я заметил три граффити на одном углу под автострадой. Что еще важнее, рядом с ними на бетонном обломке, скребя монетки о дорожную опору, сидел мальчишка лет одиннадцати, афроамериканец. Краем глаза он следил, как я подхожу к нему, явно пытаясь понять, представляю ли я опасность.
— Привет, — сказал я, когда между нами оставалось метра три. — Я ищу Обломыша.
Мальчишка одарил меня быстрым взглядом, который явно говорил «что-то не верится» , и продолжил играться с монетками.
— И что?
— Я дам тебе пять баксов, если отведешь меня к нему. Я его старый друг.
— У него нет таких старых друзей.
Звон монетки.
— Слушай, можешь сначала пойти и спросить у него. Скажи, это Бобби Доллар. Он знает меня.
Мальчишка пристально посмотрел на меня, затем собрал свои монетки и встал, держа руки в карманах своей толстовки и расправив плечи. Погода в Сан-Франциско в марте примерно такая же, как в остальных городах в декабре. Он стоял и ждал, пока я не понял, что нужно сделать. Я вытянул пятерку из кармана и протянул ему. Он все равно не подошел, и тогда я положил купюру на старое пластиковое ведро, прижав ее камнем, чтобы не улетела, и отошел. Он осторожно взял ее, одновременно наблюдая за мной, будто котенок, которого угощает незнакомец. Затем он повернулся и исчез за склоном дороги, оставив меня ждать в холодной тени. Я присел на ведро, но в офисе Обломыша, видимо, было мало дел, потому что мальчишка вернулся уже через десять минут.
— Пошли, — сказал он, мотнув головой в том направлении, куда мы направлялись. Это был почти бег с препятствиями — вверх по холму через грязь и мусор, потом через дренажную трубу. Мне пришлось ползти на коленях, и в такой позе на меня было бы легко напасть, но по-другому к Обломышу никак не попасть. У него нет телефона и предварительной записи на встречу.
Я так долго следовал за мальчишкой через все эти препятствия, что уже не смог бы определить, где мы находимся. Наконец мы вышли к еще более мрачному, унылому и ветреному месту — пролету под другой частью автострады. Дверь наверняка вела в бывшее служебное помещение, над ней все еще висела защитная решетка для лампочки, хотя самой лампочки уже давно не было. Казалось, что дверь намертво приржавела, но она на удивление легко открылась, а за ней скрывалась лестница, ведущая вниз. Мальчишка достал фонарик и повел меня в мрачную глубину, как Вергилий вел Данте. 
Служебный тоннель был загроможден ржавыми коробками предохранителей, из которых торчали провода; когда-то они сломались да так и остались здесь. Через несколько поворотов мальчишка отошел в сторону и показал, чтобы дальше я шел сам. Я прошел вперед, и он выключил свой фонарик: все погрузилось в темноту.
— Кто идет сюда? — осведомился голос, в котором звучали явные юношеские нотки. — Друг ты или враг?
— У вас тут что, любительский театр? Это я, Бобби Доллар. Скажи Обломышу, что я здесь.
Один за другим начали зажигаться огни: фонарики в руках у ребят не старше того, кто вел меня сюда. Казалось, будто они ночуют в палатках и готовятся рассказывать друг другу страшилки. Тут даже был костер или нечто вроде того — переносной мангал посреди комнаты, полный горячих углей. Он был закрыт крышкой, но через отверстия в комнату проникал огненный свет, озарявший угрюмые бетонные стены. Один из юных приспешников подошел к мангалу и ногой сбил с него крышку, и тут я наконец смог все разглядеть. Хотя разглядывать было и нечего: шестеро ребят и разветвления сырых бетонных тоннелей.
— Надеюсь, тут хватит воздуха для приготовления барбекю, — сказал я. — Иначе вы вместе с Обломышем отравитесь углекислым газом.
— Не беспокойся за нас, — вперед шагнул самый высокий. У него не было одного глаза, то есть мне так казалось, ведь его бандана была повязана через один глаз, и он выглядел так, будто скоро явится сам Капитан Крюк. — Как мы удостоверимся, что это действительно ты?
— Недостаточно того, что я нашел это место? Даже не знаю. Спросите девичью фамилию моей матери.
Одноглазый нахмурился.
— Мы-то ее не знаем.
— Я тоже, так что мы квиты. Слушай, я принес деньги и я спешу. Могу я увидеть Обломыша?
— Эй, — лениво протянул другой мальчишка, — почему бы нам просто не отнять у него деньги?
— Заткнись на хрен, — процедил Одноглазый. — Ты не знаешь, с кем связываешься. — Он снова повернулся ко мне. — Пойду проверю, готов ли он.
Затем по комнате пронесся шепот, тихий скрипучий звук, от которого у меня волосы дыбом встали. Я осмотрелся. Через миг я расслышал слова: «Все в порядке. Приведите его». Казалось, этот голос принадлежит призраку, но не такому бодрому и радостному, как сестры Соллихалл.
Он сидел в углу комнаты в стороне от главного тоннеля. То есть я просто прошел мимо его комнаты, не заметив. Единственным источником света в этом помещении был аварийный фонарь, отбрасывающий свою искаженную тень на стены. Его инвалидное кресло было ему велико. С нашей последней встречи он жутко похудел, и хотя я не знал точно, сколько Обломышу лет — где-то от девяти до четырнадцати, я был уверен, что в его возрасте он не должен худеть.
Обломыш повернул голову набок, чтобы лучше меня рассмотреть. Было жутко видеть, под каким углом выворачивается его шея. Стивен Хокинг, скрещенный с обгоревшим пауком — вот на что он был похож. При этом его кожа выглядела здоровой и розовой, как у младенца. А его глаза были невероятно живыми.
— Привет, Бобби. Рад встрече, — его голос казался мне еще более слабым, чем в последний раз, более воздушным, менее грубым. — Давно не виделись.
— Точно. Ну, как ты знаешь, я уже какое-то время не состою в «Арфе».
— В прошлый раз это тебя не остановило.
Я не хотел говорить об этом. Расскажу вам как-нибудь потом.
— Ты выручишь меня, Обломыш? — Я вдруг неважно себя почувствовал. — С тобой все в порядке?
— Со мной? — Он запрокинул голову, вдыхая. Он смеялся. Тихо смеялся в этой бетонной могиле под автострадой. Я даже не сразу его расслышал. — Лучше не бывало. Бегаю еще быстрее, прыгаю еще выше. Ты будешь доволен, — эти яркие глаза снова смотрели на меня. — Не волнуйся за меня, Бобби.
Это предложение вполне могло закончиться так: «потому что ты все равно не сможешь помочь». И это было правдой: помимо моей команды, команды противников и обычных людей мир полон таких, как Обломыш — все они живут и умирают, будто сорняки, выросшие в трещине асфальта.
— Хорошо, но сначала я должен объяснить…
— Деньги принес?
Я вынул деньги из кармана, снял с них резинку.
— Я помню правило. Не крупнее двадцаток. Твои помощники могут состарить купюры. Судя по их виду, они неплохо справляются.
Я протянул наличные, и на миг, поддавшись привычному рефлексу, он протянул свои маленькие ручки, но потом позвал Одноглазого (которого, видимо, звали Тико) — тот взял деньги и положил в коробку. У Тико был такой гордый вид, словно он сам заработал все эти деньги. Обломыш проводил Тико взглядом, когда тот вышел из комнаты.
— Они неплохие ребята, — сказал он с высоты своих лет, остальные мальчишки были года на два-три младше его. — Они заботятся обо мне.
На мгновение я снова услышал того ребенка, которым он мог бы оставаться, будь его прошлое другим. Он был одиноким больным ребенком, мечтавшим выйти на улицу и поиграть с другими ребятами. Это был удар по больному.
Вскоре вернулся Тико с двумя другими ребятами и начал подготавливать Обломыша. Они привязывали его к аппарату, который когда-то был ржавым домашним тренажером, но они нашли и разобрали его наверху и снова собрали здесь, внизу. На миг я задумался: откуда они, как жизнь связала их всех вместе? Конечно, Обломыш был самым странным из всех, но я знал о нем не больше, чем о любом из его мелких приспешников. Даже Жировик не смог узнать его настоящее имя. Когда мы его узнали, он уже был странным крошечным подростком с особым даром. Он продавал этот дар, чтобы содержать себя и свою банду беспризорников.
Естественно, за каждый дар приходится платить, и цена дара Обломыша была высока.
Сначала ребята повязали эластичный бинт, которым пользуются атлеты при растяжениях, вокруг его конечностей и торса. В итоге он выглядел, как комедиант из скетча про больницу. Затем они привязали его к тренажеру с хирургическими трубками. Меня радовало, что они действовали аккуратно, с благоговением священников, молящихся у святыни. Они оставили концы веревок висеть с каждой стороны, кроме той, которая придерживала его лоб. Обломыш следил за их действиями, но было ясно, что он вполне спокоен. В конце концов, он уже не раз проходил через эту процедуру.
— Кстати, Бобби, — сказал он, — Кэйшон — тот, который вел тебя поверху, помнишь? — его голос звучал так тихо, что я подошел поближе. — Он пришел ко мне, потому что хотел научиться танцевать. Он слышал обо мне, но, видишь ли, подумал, что я занимаюсь брейк-дансом.
— Брейк-данс два: эктоплазмическое бугалу, — сказал я ни с того ни с сего, чувствуя лишь странное беспокойство, которое всегда одолевало меня в присутствии Обломыша.
Из другой комнаты вернулся Тико с банкой горючего топлива стерно, разгорающегося на старой фарфоровой тарелке.
— Но ты ведь не так хорошо танцуешь, а, босс?
— Ты ошибаешься, — ответил Обломыш. — Я танцую очень-очень хорошо. Просто никто из вас не может этого увидеть.
Тико сощурил свой единственный глаз, насыпая какой-то порошок, зажатый в его руке, в банку стерно, затем поставил тарелку на пол перед тренажером, от чего Обломыш еще больше стал похож на искалеченного языческого идола. Банка начала искрить и немного дымить, потом оранжевое пламя превратилось в остывше-голубое. Тико отошел и прижался к стене вместе с остальными восхищенными членами их маленькой группы.
— Скажи, что ты хочешь узнать, Бобби, — сказал Обломыш. — А потом я покажу тебе мой танец.
Я и раньше видел его. Очень впечатляюще! Стоит ли оно двух тысяч баксов? Зависит от того, с какой информацией я выйду отсюда. Так что я поведал ему об «улыбающемся убийце»: как я видел, что тот сгорел, попав в ангельскую западню, и как совсем недавно он несколько раз пытался убить меня.
— Странный тип, — медленно проговорил Обломыш. Пламя теперь стало полностью голубым, в комнате преобладали холодные тона — как в гангстерских фильмах 1940-х. — Странный…
Не считая мерцания пламени, двигался в комнате только сам Обломыш — он дергал головой, которую удерживала трубка, как будто его тело решило улизнуть, пока мозг был занят разговором со мной.
— Сложно представить… кто покупает? Кто продает?
Он замер. Его глаза закатились.
— Она делает берег моря морскими ракушками, — он сказал так спокойно, будто мы обсуждали погоду, но было понятно, что он находится где-то далеко. — Она маскируется. Нет — он должен… Мастема? Создатели с тигриным ярким светом. Свет белый, как лист бумаги. Белый, когда ты… пока ты…
Обломыш судорожно вдохнул, его лицо жутко исказилось, словно от удара огромного невидимого кулака. Я уже видел, чем заканчивается использование его умения, но это было странно. Через миг его дрожащее тело обмякло, обвитое трубками — будто бабочка, истощенная на полпути сбрасывания куколки. Тико и другие ребята бросились к нему, но тихий, хотя отчетливый, шик Обломыша заставил их вернуться на свои места. Голубое пламя заколебалось от их движений. Когда оно успокоилось, Обломыш уже мог говорить.
— Прости, Бобби, — каждое слово будто скребет ему горло. — Не могу тебе помочь. Что-то… — он вдохнул, — что-то мешает мне. Нечто более сильное. Намного более сильное, чем я.
И это было хреново, потому что доказывало, что за мной точно охотился Элигор или некто подобный, занимающий верхушку пищевой цепи. Но вдруг это кто-то, кого я даже не подозреваю? Например, тот толстый ублюдочный демон принц Ситри был бы не против одновременно подразнить и меня, и его соперника Элигора. Но если именно он направил «улыбающегося убийцу» на мой след, то все еще сложнее, чем мне казалось. Все же с наибольшей вероятностью это был сам великий герцог, бывший парень Каз и ее нынешний захватчик. И раз Обломыш не смог ничего узнать об убийце, это значит, что маленький бессмертный ублюдок снова придет за мной, а мне придется опять импровизировать. Всегда ли удача будет на моей стороне?
Если информация об «улыбающемся убийце» недоступна, то мне придется признать, что лучшая защита — это оскорбление, как говорят спортивные репортеры.
— С тебя все равно ответ, — сказал я Обломышу.
— Серьезно? После того как я влез в твои дела и за это из меня выбили все дерьмо?
В своих детских джинсах и свитерке он смахивал на ощипанного цыпленка, но у меня не было выбора. Я должен был добиться своего.
— С тебя ответ, дружище. Я же не буду платить две штуки баксов, чтобы просто полюбоваться на твои фокусы.
Он засмеялся. На его нижней губе осталась слюна.
— Ты скверный человек, Бобби. — Он вытянул шею, чтобы лучше видеть меня. — Что ты хочешь узнать?
Я посмотрел на его друзей с грязными лицами и горящими глазами. Такое чувство, что мы с ним находились среди стайки енотов.
— Пусть твои друзья уйдут. Это не для всеобщего обсуждения.
Видимо, Обломыш подал им какой-то жест, потому что Тико встал и вывел за собой остальных. Надо признать, Обломыш хорошо их натаскал. Недурно для малыша в куче лохмотьев, который едва ли весит тридцать килограммов и не может самостоятельно стоять. Когда они вышли, я подошел поближе к нему. Даже в таком потайном месте я не решался говорить об этом громко. Не знаю почему — ведь мы спокойно говорили об этом с Сэмом на скамейке в парке. Но вдруг я почувствовал, как что-то давит на меня, то ли бремя предрассудков, то ли осознание того, что я намеревался сделать.
— Мне нужно узнать, как пробраться в Ад.

Глава 10
ТИХИЙ, НЕПРИМЕТНЫЙ МУЖЧИНА

Обломышу понадобилось больше времени, чем обычно. Может, он уже выдохся после первой попытки, а может, это было сложнее обнаружить, но вид у него был, как у грузовика, взбирающегося в гору, и при этом было видно, что он все еще не нашел то, что мне нужно. Вначале он просто отрубился на середине предложения, как бывает при уколе анестетика, плавно переходя в бессознательную стадию и начиная нести всякую бессмысленную чушь. Но это было еще нормально. Вскоре он начал дергаться и биться, будто в припадке, его худые руки и ноги казались несгибаемыми, зубы сомкнулись в жутком оскале, слышались ворчание и стоны.
Я услышал, как треснула кость, — этот жуткий приглушенный звук раздался, когда его хрупкое тело больше не могло выдержать этого припадка. Что еще хуже, он даже не закричал, словно даже не заметив это серьезное повреждение. Он медленно закрыл глаза, как закрывают жалюзи на окнах магазина.
Он был плох и в нашу прошлую встречу, но он был плох и сейчас — правда, совсем по-другому. Я не Знаю, куда в такие моменты отправляется Обломыш и что он там делает, его жуткий танец — для меня загадка, но поверьте мне, ни один исследователь джунглей и горных вершин не переносит больших страданий. Я присел, наблюдая за его медленными искаженными движениями в течение примерно получаса; резиновые трубки вытягивались в такт его искривлениям и иногда казались похожими на внешние артерии и вены совершенно неземного существа. За это время я услышал, как сломались еще три кости. Может, их было больше, а я просто не расслышал. В каждый момент моего наблюдения за происходящим я чувствовал себя монстром.
При нашей первой встрече, как любой порядочный человек, я попытался заставить Обломыша покинуть улицы и отправиться в какое-нибудь учреждение, но он отказался.
— Я бывал там и ни за что туда не вернусь, — сказал он мне. — Никогда.
Он сказал, что если кто-либо решит заставить его, то ему хватит сил засунуть кулак себе в рот и задохнуться насмерть, и именно так он и сделает. Я ему верил.
Но, конечно, никто бы не смог смотреть на то, что он с собой делает — или что я косвенно с ним делаю, — и чувствовать себя хорошо. Как я уже говорил, многие живут в сумраке, в промежуточном состоянии. И когда ты отправляешься к этим людям, то сложно заранее знать, какие правила действуют на их земле.
Наконец он расслабился и замер. Я подошел, чтобы отсоединить его от аппарата, но он покачал головой и что-то прошептал. Я не расслышал, поэтому наклонился ниже. Его дыхание было удивительно сладким, похожим на корицу.
— Позови… Тико…
Я позвал помощников Обломыша, и они примчались, шустрые, как команда медсестер в «Скорой помощи». Они начали аккуратно отсоединять трубки и освобождать от аппарата самого Обломыша. К его конечностям прилила кровь, они порозовели. Тико подошел к нему со шприцом, но Обломыш отрицательно качнул головой и сказал:
— Бобби… — Я наклонился, чтобы ему не пришлось повышать голос. — Они построили врата… только для императора…
На мгновение я подумал, что он снова бредит, но он продолжил говорить, а я начал понимать. Я согнулся над Обломышем, пока он шепотом рассказывал мне о Мосте Нерона.
Когда Тико вколол ему успокоительное, остальные мальчишки осторожно сняли его с тренажера и положили на одеяло, чтобы отнести в кровать. Тико направился ко мне, намекая, что пора уходить.
Мальчишка по имени Кэйшон снова оказался в главной комнате и ждал, когда можно будет проводить меня назад. Дойдя до коридора, я обернулся. Тико смотрел на меня, скрестив руки и нахмурившись под своей пиратской банданой.
— Ты заставил его танцевать дважды, — сказал он. — Не советую тебе сюда возвращаться в ближайшее время.
Мне не очень-то нравится, когда меня отчитывают одиннадцатилетние ребята, но он был прав. Я пожал плечами и последовал за Кэйшоном, который вывел меня назад к солнечному свету.

На обратной дороге я уже не был настроен слушать быструю и энергичную музыку Элмора Джеймса, так что я включил альбом «Chet In Paris». Тягостные блюзовые нотки Бейкера как нельзя лучше подходили для кого-то, кто только что за бешеные деньги узнал о сложном и невероятно болезненном способе совершить самоубийство. Я закрыл окна, и песня «Alone Together» наполнила машину, как аромат давно забытого парфюма.
Так действительно ли я собирался совершить путешествие в Ад? Это было даже хуже, чем совершить самоубийство — все равно что отправить прекрасную танцовщицу в лагерь моджахедов. И даже если предположить, что я смогу проникнуть туда, позволит ли моя маскировка добрать до Элигора… и Каз? Ведь, согласно моим знаниям об Аде, у каждого из высших начальников была собственная земля, крепость, личная армия. Парик и приклеенные усы вряд ли мне здесь помогут.
Добравшись до окраин Сан-Джудаса, я понял, что так еще и не поел. Когда закончилось мое долгое путешествие в район Бэйвью, уже было за полдень, а я пока не обедал, да и, собственно, толком не завтракал, и в кои-то веки у меня был полный карман денег. В Аду их потратить не удастся, а Орбан, похоже, в любом случае продаст мою машину, так что я направился в Редвуд Шорс, в один японский ресторанчик на воде.
К тому времени, когда я был готов сделать заказ, я понял, что не так уж голоден, как казалось, поэтому к пиву «Саппоро» заказал только темпуру. Я жевал, стараясь ни о чем не думать, и наблюдал за взлетающими чайками. Я пытался собрать мысли в кучу и прийти к какому-то выводу кроме «ты влип по уши», но не вышло. Казалось, что у меня есть только два варианта: остаться здесь и в результате оказаться заколотым острой штуковиной благодаря любезному «улыбающемуся убийце» или сразиться с Элигором, устроив целое представление из спасения моей девушки из Ада — мог бы получиться фильм «Дорога в Ад», как у Кросби и Хоупа. В любом случае я уже не мог больше надеяться, что мои боссы воскресят меня, если я погибну в схватке, ведь я был отстранен и все такое.
В это время дня ресторан был практически пуст, так что я обедал неспешно и выпил еще пару бутылок пива прежде, чем направиться домой. Снаружи еще было светло, но солнце уже намекало, что собирается скрыться на ночь за холмами, а центр города быстро наполнялся послеполуденными тенями, из-за которых температура в бетонных джунглях в районе площади Бигер резко падала — градусов на десять всего за несколько минут.
Когда я добрался до дома, я не сразу выскочил из машины, выключив Чета Бейкера, нет. Я не забыл, что случилось в прошлый раз. Внимательно смотря по сторонам, я объехал пару раз весь квартал, но не увидел ничего необычного — все те же доставщики овощей и люди, выгуливающие собак по вечерам, как и каждый день. И все же я припарковался напротив дома и постарался зайти внутрь как можно осторожнее, чтобы при этом еще и не выглядеть полным идиотом. Так как «улыбающийся убийца», по-видимому, знал, где я живу, то мне надо было собрать вещи и снова переехать, и эта мысль меня просто убивала. Хоть у меня было немного вещей, я их даже не успел распаковать.
Дверь была заперта, что немного меня успокоило. Входя внутрь, я засунул пистолет под пояс, чтобы освободить руки на случай нападения. Но ничто на меня не напало. Однако на моем диване сидел какой-то незнакомец.
Я снова достал пистолет так быстро, что и сам не осознал, и наставил его прямо в спокойное лицо моего гостя. Это был не «улыбающийся убийца», что уже радовало, но я все равно не ожидал, что кто-то или что-то проникнет в мою квартиру, пока меня нет. Я никогда раньше не видел этого человека — он был средних лет, еврейской внешности, с седеющей бородой и практически лысый.
— Кто ты, черт возьми, такой?
Он посмотрел на меня с легким укором.
— Пожалуйста, не наставляй это на меня. Я не причиню тебе вреда.
— Тогда что ты тут делаешь? Не помню, чтобы присылал тебе приглашение.
Он покачал головой.
— Не присылал. Но я — друг.
Он сидел, положив руки на колени. На нем был дешевый коричневый костюм и темно-серое пальто, казавшееся странно старомодным в Сан-Джудасе, особенно весной. Казалось, вся его внешность должна говорить о его безобидности. Некоторые существа специально выглядят так, чтобы привлечь своих жертв и впиться в них зубами. Некоторые из них даже разговаривают так же мило, как этот тип. Я встречал таких. Пока я не узнаю больше, этот тихий, неприметный мужчина официально считается моим потенциальным врагом, так что лучше я направлю пистолет прямо между его тихих, неприметных глаз.
— Тогда скажи что-нибудь такое, что убедит меня не выпускать пару серебряных пуль, после чего я выброшу твое тело на мусорку и усядусь смотреть «Танцы со звездами».
Его улыбка была лишь немногим более здоровой, чем у Обломыша.
— Пойдем прогуляемся, Бобби. — Он увидел, что я сомневаюсь, и медленно поднял руки, будто сдается. — Если бы я хотел навредить тебе, стал бы я ждать тебя здесь, а потом просить выйти?
— Стал бы, если на улице тебя поджидают помощники, — сказал я, но он был прав, это действительно казалось бессмысленными. Но не то чтобы я считал его своим новым лучшим другом, ничего такого.
Я вышел вслед за ним, направляя дуло пистолета ему в спину так, что никто, идущий напротив, не заметил бы. Я не хотел еще больше напугать соседей — они и так видели, как меня недавно жутко избили на улице.
Мы вышли наружу, я смотрел по сторонам, как башенный часовой, пытаясь разглядеть его возможных помощников, а тип посмотрел на меня таким взглядом, в котором читалось разочарование вместе с легким удивлением.
— Ты действительно не знаешь, кто я, Бобби?
Я уставился на него, и хотя в его манере разговора, в его худощавости и легкости было что-то знакомое, я никак не мог понять, кто он. На мгновение я подумал, вдруг это мой старый вояка Лео из «Арфы» вернулся из мертвых, но не его он мне напоминал, да и Лео не стал бы так играть со мной. Если бы он и вернулся, то разбудил бы меня посреди ночи, удивляясь, не собираюсь ли я валяться до гребаного полудня.
Мой пистолет теперь уже был в кармане моего пальто (но я все равно держал палец на курке), и мы с незнакомцем шли к Мэйн-стрит, а затем повернули на площадь Бигер. Фонтан на площади (известный под названием «Ракета Джуда», потому что главная скульптура за авторством Буфано, изображающая покровителя города, как-то слегка похожа на ракету) является любимым местом встреч горожан, так что мы здесь не выделялись, и меня устраивало то, что, пока я буду выяснять подробности об этом типе, вокруг нас будут люди.
Мы устроились на скамейке. Я отодвинулся от него, чтобы он не смог схватить меня, если что. Должно быть, он заметил мое движение, потому что покачал головой.
— Не вспомнил, Бобби? Даже после всего нашего разговора?
Я смотрел на него в раздражении (и все еще немного нервничал), когда вдруг я понял, кто это. Это казалось невозможным.
— Темюэль? Архангел Темюэль?
— Тс-с-с. — Он приложил палец к губам. — Незачем так кричать.
Я обдумывал, что сказать дальше. Даже «ошеломленный» в такой ситуации — не самое подходящее слово. Верховные ангелы спускаются на Землю только по важным вопросам, и когда они появляются, это как если бы на ваш день рождения приехала голливудская звезда. Не то чтобы Темюэль особо звездился. Но в этом и была проблема: он был из тех, кто вообще не посещает Землю и уж тем более мою маленькую грязную квартирку.
— Что ты здесь делаешь? — наконец спросил его я. — В смысле, это… официальный визит? Типа от имени администрации Рая?
— А ты как думаешь?
Я напряженно сглотнул. Нечасто я теряю дар речи, но сейчас я просто не знал, что сказать. Означало ли это, что кто-то напел им про меня и Каз? Или это связано с пером? Может, Темюэль прибыл сюда для расторжения моего контракта? Мой палец еще сильнее сомкнулся на курке, но это был просто рефлекс. Если боссы собирались вычеркнуть меня из списка работников, то пара серебряных пуль не спасла бы меня. Наконец, не зная, что еще сказать, я спросил:
— Чего ты хочешь?
— Я слышал, ты интересуешься путешествием в Ад. Я хочу помочь тебе.
Услышать подобное было все равно что получить пощечину со всего размаху.
— Что? В смысле зачем? 
Было тяжело вести осмысленную беседу, когда мое и так слабое понимание того, Как Устроен Мир, стало еще более шатким, чем я предполагал.
— Зачем тебе помогать мне?
— Как «зачем»? Чтобы ты помог мне. 
Мой архангел продолжил рассказывать о том, чего он хотел и что предлагал мне взамен. Тогда все его слова казались мне бессмысленными; я едва мог сдерживаться и не кричать.
Что здесь происходит? Что мой босс делает на Земле, тайком обещая мне помочь забраться в Ад и спасти мою девушку-демона? 
(Об этом он, конечно, не упоминал: если он и знал о Каз, то молчал.) Но то, что он говорил и что предложил мне, звучало искренне. И когда он сказал, чего хочет взамен — я думал, он попросит меня вычерпать океан чайной ложкой, — его желание оказалось удивительно простым. По-дурацки простым.
— И это все, что ты хочешь? Я просто должен найти парня и сказать ему это?
— Я хочу, чтобы ты нашел кое-кого в Аду, Бобби. Это не так уж просто.
— Но все же…
Я покачал головой. Без вопросов не обойтись, именно вопросы помогут мне выжить, но из-за слишком большого количества вопросов я могу упустить этот шанс. Конечно, каждая частичка моего инстинкта самосохранения кричала «это ловушка!» , но разве может такое быть? В смысле, если остальные верховные ангелы знали обо мне столько же, сколько Темюэль, они давно могли повесить и меня, и весь мормонский хор «Табернакл». Но нет, Мул утверждал, что в этом замешан только он один, и на тот момент это было единственное достоверное объяснение.
— Расскажи мне, как ты узнал, — спросил я. — Про Ад.
Потом до меня дошло.
— Конечно, мой телефон. Клэренс говорил, что он поставил на него прослушку, когда выслеживал Сэма. Жучок все еще там.
Темюэль покачал головой, но не отверг мою версию.
— Надеюсь, ты единственный в Рае, кто знает об этом.
— Только я знаю, Бобби. На данный момент. Но я не могу гарантировать, что тебе это спустят с рук.
Мы поговорили еще немного, и он рассказал мне остальные детали дела — вы тоже скоро их узнаете, но не сейчас, а потом он встал, и наша милая беседа у Ракеты Джуда, видимо, подошла к концу. Когда мы шли назад через площадь, я уже не держал пистолет в руке, но все равно чувствовал себя не в большей безопасности, чем по дороге сюда. Было ясно, что я вляпался во что-то крупное и серьезное, с чем я не справлюсь без посторонней помощи, и единственный, кто кидает мне спасательный круг — это мой босс, который в любой момент может размазать меня в неопознанное ангельское пятно второго класса.
Сумрак почти перешел в ночь. Улицы были безлюдными, но по дороге ехало много машин: задержавшиеся работники возвращались домой, а все остальные спешили в кино или в ресторан. Накрапывал легкий дождь, украсивший мое пальто маленькими каплями и намочивший мое лицо.
Когда мы дошли до конца Мэйн-стрит, из-за мусорных контейнеров появилась угловатая тень и подобралась к нам. Было темно, фонари не горели, но я точно знал, кому принадлежало это гибкое крадущееся тело.
— Оно очень ловкое, — сказал «улыбающийся убийца». — Такое умное. Оно ждет и ждет.
— Вот черт.
Я нащупал пистолет и вынул его из кармана. Темюэль смотрел на костлявую тень. Мой босс выглядел напуганным, и как раз таким я не хотел его сейчас видеть.
— Стой на месте, — сказал я существу с длинным лезвием, стараясь привнести в свой голос нотки уверенности и повеления. — Я не хочу стрелять, я хочу поговорить с тобой, но если ты сделаешь еще один шаг, я разнесу тебя на мелкие кусочки.
— Я не могу оставаться здесь, — спешно проговорил Темюэль. — Я не могу рисковать…
И он исчез, просто исчез, как будто не стоял только что рядом со мной. Когда я с удивлением повернулся секунду спустя, убийца с выпирающей челюстью и четырехгранным лезвием, зажатым в руке, наступал на меня — тонкая тень с возбужденным взглядом сумасшедшего ребенка.

Глава 11
ИСТИННЫЕ ИМЕНА

Теперь пистолет уже был у меня в руке. Теперь я стрелял серебром. Вряд ли он собирался обсуждать свою месть или рассказывать, кто нанял его, так что я прицелился и начал жать на курок. Три пули прошли насквозь.
Я имею в виду буквально насквозь: пистолет щелкнул, и через эти огромные дыры от серебряных пуль был виден свет от фонарей в конце аллеи; этот сумасшедший подонок сиял, будто звезда. Потом отверстия исчезли — может, я стал под другим углом, — и «улыбающийся убийца» вдруг залез боком на стену, держась за нее двумя ногами и одной рукой, как прилипшая муха. Оттуда он бросился на меня, нацелив свою длинную острую штуковину прямо мне в лицо.
Я увернулся. Он не попал в меня, но его нож прорвал мне воротник. Так он пытался убить меня или только обезвредить? И какого черта три серебряные пули прошли сквозь него, ни на секунду не остановив подонка?
Я постарался изо всех сил, чтобы повернуться и, перекатившись, снова встать на ноги. В темноте теней было трудно сфокусировать взгляд на моем враге. На мгновение я подумал, что он исчез, но потом увидел, как он готовится к прыжку, сползая вниз по стене, как паук. Что за чертовщина?  Во что его превратили мои враги? Ему было плевать на гравитацию — как будто ее не существовало. Как будто я на матче в клетке дерусь против М. К. Эшера. 
Я не собирался тратить еще больше патронов, пока у меня не появится возможность выстрелить ему прямо в голову с близкого расстояния. В рукаве у меня еще оставалась дубинка, но в прошлый раз она оказалась не самым полезным оружием, так что я снял крышку с ближайшего мусорного бака и повернулся именно в тот момент, когда «улыбающийся убийца» снова прыгнул на стену и бросился на меня. Я смог поднять крышку, но его штык пронзил ее, как шариковая ручка прорывает тонкую бумагу, и его острие оказалось буквально в паре сантиметров от моего правого глаза. Я еще сильнее вцепился в крышку, стараясь изо всех сил выбить рукоятку четырехконечного ножа из его хватки. У меня не особо получилось, но ему пришлось поменять положение, так что я смог перекатиться назад вместе с ним, сжимая его, пока не услышал, как голова «улыбающегося убийцы» ударилась об асфальт. Мне понравился этот звук. Я почувствовал всплеск адреналина, и на этот раз его спутником не было чувство страха.
Когда дело касалось выносливости, этот ублюдок точно бы меня обошел, так что я набросился на него со всей мочи, как нападающий в регби, отбиваясь крышкой и отправляя его в лежачее положение, когда он попытался подняться. Когда он снова уперся спиной в асфальт, я забрался сверху и начал бить крышкой по его лицу изо всех сил. Ударив его по меньшей мере раз десять, я отбросил крышку в сторону — его лезвие так и осталось торчать в ней — и продолжил избивать его кулаками и куском подвернувшегося под руку бетона. Я стер костяшки пальцев в кровь, снова и снова разбивая голову «улыбающегося убийцы» об асфальт — этот звук был таким громким, что даже отзывался эхом по узкой улице. Он пытался выбраться, но не мог. Я пнул его по животу, затем встал и продолжил бить. Я услышал сирены — кто-то наконец вызвал полицию.
В какой-то момент уже невозможно все объяснить. Все перед глазами застилала красная пелена, как это случалось с могучими викингами. Все вышло наружу — все случившееся со мной, вся боль, разъевшая меня, разочарование, ярость, весь мой страх. Я избивал это жуткое существо, пока не размозжил все его кости — клянусь вам. Я размозжил его голову. В воздухе витала кровь. Я избивал это безвольное существо, которое раньше было «улыбающимся убийцей», пока под моими ударами его тело не стало дергаться, как порванный воздушный змей. Затем я отступил назад и сполз вниз по стене меж двух мусорных баков, мое дыхание было тяжелым и хриплым; я старался не заплакать. Даже после всего, что сделал, я чувствовал себя жертвой тюремного изнасилования.
Затем поднялась сломанная шея, а вместе с ней разбитая, изувеченная голова. Казалось, подергиваясь, она подбирает все остальное тело к вывернутой шее, кости срастаются, и все существо восстанавливается. Это случилось за доли секунды и потрясло меня настолько, что я мог лишь наблюдать за этим процессом с открытым ртом. Я не мог даже предположить, сколько мощи тратит Элигор, чтобы «улыбающийся убийца» был способен на такое. И все это, чтобы поймать меня? Чертова Бобби Доллара, маленькую занозу в толстой заднице великого герцога? Все равно что применять атомное оружие для уничтожения одного доносчика.
Его тело стало почти прежним; мой враг пристально смотрел на меня. Его капюшон был пропитан кровью, но лицо стало нормальным, мертвенно-серая кожа снова натянулась на его высохших костях. Его жуткая нижняя челюсть выступала вперед — «улыбающийся убийца» улыбался.
— О да, оно любит это, Бобби Доллар! Оно не сдастся так легко. Да! Еще! Оно хочет достать твое сердце.
И он вытащил свой жуткий нож из крышки бака и, запрыгнув вверх, замер на стене, как ящерица, греющаяся на солнце в мексиканском дворике.
В пылу ярости я обронил свой пистолет, но это было не так уж важно. Я не мог победить его. Пока Элигор или кто-то еще подпитывает его своей жизненной силой и держит его на Земле, я проиграю. У меня не осталось никакого оружия, кроме окровавленного куска бетона. Вдоль стены я двинулся назад к двери, где у меня было больше шансов успешной защиты, но мое тело вряд ли умело самозаживляться за доли секунды, как у него, да и в любом случае не похоже, чтобы «улыбающийся убийца» собирался убить меня. Он — или его хозяин — хотел узнать, где находится перо, и я был уверен, что ему нравится этот неспешный допрос.
Сирены звучали уже очень громко.
Я снова потерял его из виду в темноте, но заметил какое-то движение и понял, что он соскользнул назад на землю, где за тенью мусорного бака его было труднее разглядеть. Я подготовился к его атаке, догадываясь, что он не заставит себя долго ждать. Я был прав.
«Улыбающийся убийца» крался по аллее непонятными зигзагами, будто краб. Я поймал его взгляд — взгляд хищника — и увидел отражение света фонаря на его ноже. Я инстинктивно пригнулся, и штык просвистел прямо возле моего уха, оставив порез на щеке, когда он тянул его назад.
— Бобби!  — крикнул кто-то. — Закрой глаза! 
И я закрыл спустя какое-то мгновение, но достаточно медленно, чтобы увидеть огненную вспышку света. На моей сетчатке запечатлелась жуткая гримаса «улыбающегося убийцы», его глаза широко открыты, но зрачки не больше, чем головка муравья.
Свет становился все ярче и ярче, хотя мои глаза были закрыты; свет прорывался даже сквозь маячащий перед глазами образ ужасного лица «улыбающегося убийцы» и был таким ярким, будто заполнил всю мою голову изнутри. «Улыбающийся убийца» пронзительно закричал. Несмотря на все, что я с ним сделал, это был первый крик боли, который я от него услышал. Затем света стало слишком много, и я упал; на какое-то время меня обволокла темнота.
Когда сознание вернулось, я понял, что припал лбом к холодной земле, стоя на четвереньках. Я попытался подняться. «Улыбающегося убийцы» рядом не было. Темюэль — то есть его земная форма — стоял возле меня. Его рука выглядела, как на рентгеновском снимке, а кожа все еще сияла розовато-оранжевым цветом, так что были видны кости под его мышцами. Он протянул мне руку, чтобы помочь подняться. Это казалось нормальным.
— Куда он делся?
— То существо? — Темюэль выглядел обеспокоенным. — Оно убежало от света. Оно сильнее, чем кажется. Тебе надо уходить отсюда. Я отправил полицию в другом направлении, но они скоро вернутся.
Я должен был поблагодарить его, но я лишь додумался спросить:
— Ты знаешь хоть что-нибудь о том существе , как ты его назвал?
Его взгляд ни о чем не говорил, абсолютно ни о чем.
— Я не могу находиться здесь, но я и не мог оставить тебя. — Он быстро осмотрел меня с ног до головы. — Мне пора.
— Кажется, нам все еще есть что обсудить.
— Знаешь, где Музей Промышленности? — спросил он. Ну еще бы. Даже туристы знают, где этот музей, а я живу в Джуде уже много лет.
— Хорошо. Встретимся там у входа завтра вечером, возле фонтанов. В десять.
Он колебался, осматривая меня.
— И береги себя, Бобби.
И он ушел.
Я смотрел ему вслед. Я был таким уставшим и разбитым, что едва мог стоять, но не забыл найти свой пистолет. Ко мне пришла одна странная мысль, и пока я, прихрамывая, шел домой, думал об этом не переставая. За все свое пребывание на Земле Темюэль ни разу не назвал меня моим настоящим именем — Долориэль. Моим ангельским именем.
Хотя мне надо было залечивать раны и обдумывать все это сумасшедшее дерьмо, я не мог устроить себе отдых этим вечером — пока нет. Несколько раз останавливаясь, чтобы передохнуть, и не обращая внимания на комментарии прохожих, которые считали меня пьяным, я наконец добрался до дома. Возможно, световое диско-шоу Темюэля серьезно ранило «улыбающегося убийцу» и он надолго отстанет от меня. Раньше я ни разу не слышал, чтобы он кричал от боли, а ведь я видел, как он сгорел дотла. Но все равно я не мог на это рассчитывать. Жуткое существо серьезно меня покалечило. Только вмешательство Темюэля спасло мою жизнь, может, даже мою душу. Я не мог сделать ставку на то, что «улыбающийся убийца» больше не вернется.
Вернувшись в свою квартиру, я собрал в старый чемодан без застежки запас туалетных принадлежностей и других необходимых вещей на несколько дней. Мой настоящий чемодан я оставил в маленькой кладовке — если меня будут искать, даже кто-то из своих, все должно выглядеть так, будто я никуда не уезжал.
Решив избегать традиционных вариантов поиска ночлега, я поехал по шоссе Вудсайд, проехал несколько километров на юг, прежде чем повернуть в восточном направлении и отправиться в ту часть города, где я редко бывал. Район Сэнд Хилл был одним из главных показателей состояния Сан-Джудаса — расцвета или упадка; здесь можно было легко отследить уровень цен на квадратный метр. Так как район был центром венчурного капиталовложения, именно здесь расположилось множество достаточно дорогих отелей — многие могли похвастаться прекрасными видами на холмы, которые в это время года приобретали золотой оттенок, пока с дождями не возвращалась зелень. У меня в кармане все еще были деньги от Орбана, и раз уж в Аду деньги мне не понадобятся, сейчас можно было потратить немного на комфортную жизнь.
Выбранное мной место было небольшим элегантным бизнес-отелем, а так как меня не волновал вид из окна, за несколько сотен баксов я снял очень неплохой номер. Что меня действительно волновало, так это безопасность; здесь я получал ее сполна, и расходы меня не беспокоили. До этого я остановился на заправке, чтобы немного привести себя в порядок, но я уверен, что все равно выглядел так, будто меня только что обокрали. Правда, молодая девушка за стойкой регистрации не подала виду и даже улыбнулась мне, протягивая сдачу. Добравшись до номера, я накинулся на мини-бар, а затем залег в самую горячую и долгую ванну в моей жизни, стараясь сжечь всю свою боль и навязчивую дрожь. Я отпаривался так долго, что чуть не сварился, и все равно дрожь не прошла полностью.
Наконец я вышел, завернулся в теплый махровый халат с логотипом отеля на кармане, и принялся за очередной бокал. Хотите верьте, хотите нет — это было лишь в качестве обезболивающего, потому что я уже понял, что меня настигло мрачное, печальное настроение, которое даже выпивка не сможет изменить. Знаю, это звучит не очень по-американски, но так уж вышло: я знаю себя и знаю, как работают эти тела, которые мы носим.
Я был почти полностью уверен, что знаю, кто стоит за всем этим, и от этого возникало ощущение, будто где-то между моим мозгом и лобной костью черепа поселилась какая-то зазубренная штука. Если бы я чувствовал это в животе, то это явно было бы что-то непереваримое — камень или стекло, но это была идея, что в тысячу раз хуже.
Элигор . Сначала он отправил своего рогатого шумерского монстра, чтобы отловить меня, задолго до того, как я вообще дотронулся до его бывшей — он просто думал, что у меня его проклятое перо. Затем он забрал Каз, но перед этим убедился, чтобы она сказала, что не любит меня. Теперь он начал все заново, подстрекая бессмертного психопата «улыбающегося убийцу» гоняться за мной, как кошка за крысой, из-за чего мне приходится прятаться даже от своих боссов и друзей. И у него была Каз!  Другими словами, Элигор вел игру, но все равно собирался втоптать меня в грязь еще сильнее, чтобы я понял, насколько силен он и насколько никчемен я. Разве мог сам Ад быть хуже этого? (Да, это был глупый вопрос, и вскоре я узнал, насколько глупый, но в тот момент я был пьян и ранен.)
Если раньше я и колебался, то теперь был уверен. Я не собирался больше сидеть и ждать, когда еще кто-то попытается убить меня, подставить или еще чего. Если великий герцог делал такие ставки в игре, то я намеревался сделать все возможное, чтобы отыграться.
Хотя я дико устал, я долго не мог заснуть после того, как выключил свет. Заложив руки под голову и наблюдая, как дрожащее мерцание телевизора отбрасывает тени на потолок, я думал о том, как сильно я ненавижу Элигора Всадника и как здорово было бы вырезать из груди его бесполезное, выжженное сердце и показать ему.
Когда я наконец уснул, меня лишь плотнее окружила темнота. Проснувшись, я почувствовал легкий привкус крови во рту.

Глава 12
АНГЕЛ В МОЕМ УХЕ

Когда я поднялся, уже был полдень, и я едва ли мог поверить в события прошлой ночи. В смысле, все это казалось каким-то сном — мой босс-архангел говорит, что поможет мне проникнуть в Ад и спасти мою девушку-демона. Но ваш друг Бобби Доллар никогда не позволяет фактам или здравому смыслу стать на пути у самоубийственно идиотского плана, так что, накачав тело кофеином до уровня нормального функционирования, я начал обдумывать, какие приготовления меня ожидают, если я действительно соберусь в путь.
Будучи в бесконечном отпуске до неопределенного срока, я не был обязан оповещать Рай о своих намерениях — с этой частью все было просто. К тому же я собирался довериться Темюэлю, который вмешается при необходимости, ведь он знал о Рае намного больше, чем я. Еще я не хотел, чтобы ребята в «Циркуле» задавали слишком много вопросов, поэтому я позвонил Монике и юному Клэренсу и сказал, что уеду из города. Я намекнул, что собирался залечь на дно ненадолго, обдумать кое-какие вещи, и что я свяжусь с ними, как только вернусь.
Разговаривая с ними по телефону, я заодно просмотрел, что прислал мне за последнее время Жировик, но в основном это было все то же, что я уже знал: первые убийства в 1970-х, турне «улыбающегося убийцы» с лучшими хитами, а потом мы его прикончили (как я думал). За последние год-два о нем не было никакой информации, а единственные новости касались парочки слухов о его первом возвращении — он добыл их из самых жутких потайных местечек Интернета. Ничто из этого не помогло мне понять, какого черта он теперь пытался продырявить меня и почему он не остался мертвым.
Для путешествия в Ад не надо было особо собираться, потому что я не смог бы нести багаж. Туда отправлялась только моя душа, а не земное тело, хотя я и придумал, чем занять мое тело, пока я отсутствовал. Я мог бы просто оставить его в своей квартире, но домовладелец был любопытным стариком, и я живо представлял, как он мог войти ко мне ради «проверки», обнаружить мое временно бездыханное тело и вызвать полицию. Даже если бы я смог успеть и вернуться до начала кремации, это все равно было бы сложно объяснить. Мне надо было спрятать мое тело там, где оно будет в безопасности до моего возвращения.
У меня было не так уж много вариантов. Не то чтобы с телом могло что-то случиться. Это был особый серийный выпуск от Рая — тело остается живым, неподвижным и полностью здоровым в течение долгого времени. Проблемой было то, где его оставить: я не буду знать, что с ним творится, и даже если бы знал, не мог бы сразу в него вернуться. Мне был нужен защитник — типа Ренфилда, если вы понимаете, о чем я. Кто-то, кто охранял бы мою физическую оболочку, пока я ее не использую.
Неохотно, но я вспомнил нужное имя. Как и в случае большинства других моих идей за последнее время, эта была настолько хреновой, что я никак не мог сам с собой согласиться, но после борьбы с этой проблемой в течение всего дня моя идея все еще была лучшей из имеющихся вариантов. Что, к сожалению, даст вам понять, насколько ужасны были остальные задумки.
Мой кандидат поднял трубку и дважды уронил телефон на пол, прежде чем смог сказать:
— Здорово! Джи-Мэн на проводе.
Я сделал глубокий вдох, все еще раздумывая, не лучше ли будет сейчас повесить трубку и просто оставить мое тело где-нибудь посреди дороги — оно точно там будет в большей безопасности, потому если и существует на этой Земле более надоедливый и более тупой человек, чем Гарсия «Джи-Мэн» Виндовер, то я его пока не встречал. Я познакомился с Джи-Мэном, когда пытался выяснить, как покойный дедуля его подружки связан с Третьим путем Сэма (хотя в то время я и не знал, что Сэм с ними связан). К несчастью, после этого отделаться от юного Гарсии оказалось сложнее, чем вынуть жвачку из волос. Поверьте, он действительно был последним человеком, к кому бы я обратился, но любовь и отчаяние часто бывают странными союзниками.
— Привет, Джи-Мэн. Это Бобби Доллар.
— Бобби! Давно не виделись, дружище! Как делишки?
Он считал себя моим водителем или тайным агентом на подхвате, или что-то такое. Я старался изо всех сил, но разубедить его было так же сложно, как вести беседу с умалишенным. О чем я, черт возьми, говорю? Это и была беседа с умалишенным. Но у Джи-Мэна был доступ к пустому дому, так что моя гордость (и здравый смысл) пошли к чертям.
Мы договорились, что я зайду днем в дом дедушки Поузи, где меня будет ждать Джи-Мэн, но без Поузи, что было хорошо. Она не была тупее своего дружка (не уверен, что теоретически такое возможно), но доверять ей было нельзя. У меня не было другого выбора, так как Клэренс уже потащил его в парк Шорлайн, но не стоило добавлять к этой катастрофе еще больше тел.
Я урегулировал еще кое-какие дела, потом позвонил Сэму на тот номер, который он мне дал, и оставил сообщение, объяснив, что я собираюсь делать. Неплохо, если хотя бы один сведущий человек будет в курсе происходящего, а ведь работников в моем департаменте интеллекта явно не хватает. Сэм не был мне нужен для чего-то конкретного, просто я настолько погряз во лжи, сложностях и тайных планах других людей, что мне требовался кто-то, кто встанет на мою сторону, когда все покатится к чертям — как это обычно и бывает. Может, Сэм и врал мне о чем-то, но, судя по всему, он все еще был моим другом.
Потом я поехал в район Пало Альто к большому старому дому Эдварда Уокера, где сейчас обитали его внучка и ее парень-идиот. Джи-Мэн открыл мне дверь, он был одет, как худший кошмар любого рэпера. Я ничего не имею против белых ребят, которые хотят одеваться, как черные, — это уличная культура, которой особенно увлекаются богатые детки, желающие косить под бедняков. Но Гарсия Виндовер был примером невероятного отсутствия вкуса. Он был увешан огромными цепями и будто сошел с картинки «Рэп-звезда» из каталога карнавальных костюмов. На нем была бейсболка команды «Пумы» из низшей лиги Сан-Джудаса, повернутая козырьком назад (думаю, он считал, что буква «П» означает «Попрошайка»), а штаны он спустил ниже бедер.
Я прошел в дом, не обращая внимания на его желание поздороваться кулачками.
— Наверху есть гостевая комната? — спросил я.
— Ого, тебе нужно потайное местечко?
— Что-то типа того. Найдется такое?
Оказалось, что Джи-Мэн особо и не бывал в других комнатах, кроме кухни, гостиной (где был телик) и комнаты на первом этаже, где спали они с Поузи. Мы наконец нашли подходящую для моих целей комнату наверху, подготовленную для гостей, но явно давно не используемую. Я не мог толком объяснить Джи-Мэну, что собираюсь оставить здесь свое тело, пока отправлюсь в Ад, так что я наплел ему невероятную историю — буду тестировать суперсекретный препарат, с которым нельзя работать в обычной лаборатории, потому что начальство боится, что в команде завелся шпион. Гарсия Виндовер все думал, кем я являюсь: частным детективом или правительственным агентом, но в любом случае он счел мою историю вполне правдоподобной, что показывает, как на самом деле ужасно его невежество. В смысле, будь вы на его месте, неужели вы не потребовали бы хоть какое-нибудь объяснение получше, почему кто-то собирается скрываться в вашем доме и при этом находиться в коме? Конечно, потребовали бы. Именно поэтому вам никогда не стать Джи-Мэном.
Он лишь волновался, что его девушка может зайти и обнаружить меня там.
— Чувак, Поузи отличная, ты знаешь, что она классная, но ведь она девчонка , понимаешь? В смысле, она просто с ума сойдет, если увидит какую-нибудь страшную фигню. И если меня не будет дома, она может типа полицию вызвать или еще что.
И это, надо признаться, не было надуманной проблемой.
— Не беспокойся, Джи-Мэн, — сказал я, ублажая его слух произнесением его самопровозглашенного прозвища. — Я могу лежать под кроватью. Мы просто накроем меня простыней, чтобы не было пыли и пауки не ползали, и все будет отлично.
— Ого, ты будешь просто лежать тут под кроватью две недели? Жутковато, — вроде бы я его успокоил. — Обещаю, тебя никто не потревожит, Бобби.
— Только смотри сам не тревожь меня, — сказал я. — Не забывай, это очень ответственный медицинский эксперимент правительства. Если ты что-то сделаешь с моим телом или скажешь кому-то, что я здесь, ты рискуешь и моей жизнью, и своей… А также безопасностью всего мира.
Простите, но я просто не мог остановиться. Вы бы сделали то же самое.
Глаза Джи-Мэна загорелись.
— Конечно, дружище! — сказал он, салютуя мне с такой силой, что он сбил с себя кепку.
Музей Промышленности — это старинное здание в районе Бельмонт к западу от Камино Риал в северной части Джуда. Раньше здесь находился особняк Фэгана, когда Бельмонт еще был сельской окраиной Сан-Джудаса, а такие люди, как Фэганы, зарабатывали столько денег, что не успевали их тратить. Следующие поколения, я предполагаю, поняли, что особняк стоил больше в качестве налогооблагаемого дара, и отдали его городу.
Музей состоял из основной части здания, разваливающегося трехэтажного дома, в котором можно было потеряться, даже когда он был жилым. Также в музей переделали два крыла, пристроенных позже. В трех частях музея были представлены разные исторические эпохи Сан-Джудаса и Калифорнии. Одно крыло было посвящено коренным поселенцам, ранним европейским исследователям и колониям; основная часть дома отведена девятнадцатому и двадцатому векам, на которые пришлось развитие Сан-Джудаса; а нынешняя эра Силиконовой долины представлена в другом крыле. Местные остряки раньше любили придумывать имена трем секциям и эпохам музея: популярным было «Лодки, Шмотки и Компы», а менее политкорректным, конечно, — «Абориген, Рентген, Компьютерных игр про драконов инженер». (Если вы хотите побольше узнать о компьютерных играх, спросите кого-нибудь, кто никогда в жизни не занимался сексом.)
Фонтан, расположенный перед музеем, был найден в заброшенном офисном здании начала двадцатого века, которое находилось на другом конце поместья. Когда здание сносили, какой-то местный художник спас этот лабиринт из медных труб для пожарного оросителя и потом перестроил его на открытой площадке перед музеем. Казалось, будто фонтан все еще окружали невидимые стены здания; трубы формировали пустые геометрические фигуры и разбрызгивали воду из распыляющих головок на каждом уровне. (Это всегда напоминало мне о моделях «Прозрачный человек», на которых можно рассмотреть систему кровообращения через прозрачную пластиковую кожу.)
Я все смотрел на фонтан, когда кто-то подошел ко мне сзади. Я все еще немного нервничал — сказывались недавние встречи с «улыбающимся убийцей», так что я повернулся очень быстро. Худенький черный мальчонка поднял руки.
— Извини, не хотел тебя напугать. Просто хотел спросить, сколько времени.
Я посмотрел на часы.
— Десять ровно.
Но когда я снова посмотрел, он странно мне улыбнулся.
— Что-то не так?
— Это я, Бобби. Темюэль.
Я закатил глаза.
— Да уж, видимо, ты нечасто выбираешься из Рая.
— Почему ты так говоришь?
— Слишком уж ты развлекаешься с маскировкой.
Он слегка обиженно посмотрел на меня.
— Я веду себя осторожно. Ты же хочешь, чтобы я был осторожен? Ты же не хочешь, чтобы все узнали, что мы планируем?
Почему все, кого я знаю, такие обидчивые?
— Нет, конечно, нет.
— Хорошо.
Он осмотрелся. Казалось, вокруг нас никого не было. Мул вытянул руку, и в воздухе появилась «молния». (Если я еще не объяснял, с помощью этих штук мы выходим Наружу, где находимся вне самого Времени. Именно там мы работаем, по крайней мере, когда защищаем невинные души недавно погибших клиентов от пиарщиков из Ада.) Он вступил внутрь и позвал меня за собой.
В отличие от всего другого, что я вижу Снаружи (потому что я обычно бываю у смертного ложа или на месте аварии), вид внутри этой «молнии» несильно отличался от обычного мира. Темюэль и я все еще были одни, музей все так же был закрыт, была ночь. Единственным отличием было то, что вода в фонтане замерзла, тысячи капелек застыли на середине пути. Было бы здорово рассмотреть их поближе, но у моего архангела были другие планы.
Он вытянулся вверх и вытащил что-то из ниоткуда. Он протянул его мне: на его ладони была лишь яркая искра.
— Это Ламех, — сказал он. — Она ангел-хранитель.
Это был другой вид ангелов, они проводят жизнь с человеком и записывают все его действия, слова и мысли, а потом адвокаты, как я, используют эту информацию на суде для защиты души.
— Привет, Ламех, — поздоровался я.
— Она теперь не разговаривает, — сказал Темюэль. — Точно не вслух. Она очень старая.
Странно, что он такое сказал. Я никогда не слышал о возрасте других ангелов-хранителей.
— Но она поможет тебе. Она много знает и поделится своими знаниями с тобой.
— Много знает о чем?
— Об Аде, конечно. — Темюэль что-то сделал, и искра переместилась на кончик его указательного пальца. — Тебе надо узнать намного больше, чем ты знаешь сейчас, иначе тебя сразу же заметят, — его лицо помрачнело. — Это не игрушки, Бобби.
— Да знаю я, знаю!
Но я продолжал думать, откуда эта Ламех так много знает об Аде — необычный выбор темы исследования в колледже для ангела-хранителя. Прежде чем я мог придумать, как бы повежливее об этом спросить, Темюэль наклонился ко мне, вставил палец мне в ухо, и что-то прыгнуло мне в голову. Только так я могу это описать. Это было так же странно, как звучит. Потом Темюэль взял мою руку и вывел меня из Застежки, а затем закрыл эту огненную дыру в воздухе.
— Теперь иди домой, Бобби, — сказал мой босс. — Поспи, а об остальном позаботится Ламех. Она расскажет тебе все, что нужно знать, а потом отправит тебя туда, где ты должен быть.
Мне было знакомо ощущение при получении информации от ангела-хранителя, так что я несильно волновался о присутствии чего-то чужеродного в моих мыслях, но все равно у меня было много вопросов к Темюэлю. Он же, с другой стороны, уже завершил нашу беседу и поднимался вверх по ступеням от площади. Я позвал его, но он не ответил. На середине лестницы он ускорил шаг, затем побежал, как будто он действительно был двенадцатилетним мальчишкой, чей облик он принял.
— Найди меня, когда вернешься! — крикнул мне архангел, растворяясь в тени от ближайших зданий.

Когда я добрался до дома Уокера, я не отметился у Джи-Мэна, а просто влез через открытое окно и пошел наверх. В комнате еще со вчерашнего дня лежала простыня, которую я схватил, залезая под кровать. Я завернулся в простыню, как в кокон, закрыв лицо и все остальное. Трудно было отделаться от мысли, что это очень походило на саван, в котором хоронят людей.
Ламех была у меня в голове, именно там, куда ее посадил Темюэль, и она шептала слова, едва понятные мне, звучавшие скорее как заклинания, чем полезные факты. Слова проникали в меня не как знания, а как энергия. Я постарался расслабиться и позволить им струиться во мне. В любом случае я не очень-то ее понимал. Она не называла имена или статистические данные по годовому экспорту разных регионов подземного мира. Все, что она говорила, было просто ощущением, словно какой-то милый, но странный зверек забрался в мою голову и занимался там своими странными звериными делами. Но теперь я мог воспринимать нечто, чего ранее там не было, как будто я заснул во время дождливой, туманной погоды и теперь ощущал, как вода собирается в ручейки и стекает по моей коже. Я старался находить в этом хоть какой-то комфорт.
Наконец меня затащило в сонную темноту, и какое-то время едва различимый голос сопровождал меня по пути вниз, еще дальше вниз. Мне снилось, что я стоял у двери и знал, что с одной из сторон находится самая печальная вещь на свете, но не мог понять, где именно была печаль — с моей стороны или с невидимой, которая оставалась за дверью.
И вот сон закончился, и я остался наедине с едва слышным шепотом, погружающим меня в забытье.
Я был в пути.
Пути вниз.
Я двигался вниз. 

ИНТЕРЛЮДИЯ

Я любовался родинкой на ее спине, гладкой и коричневой точкой чуть ниже лопатки, похожей на холм посреди белоснежного поля. 
— Как это Ад мог предугадать и наградить тебя родинкой, из-за которой я влюбился? 
Она засмеялась. 
— Конечно, будто у Ада полным-полно времени на подобные планы, Доллар. Это моя личная родинка, прямо из пятнадцатого столетия. 
Я наклонился и поцеловал ее ледяную кожу, затем двинулся вверх, туда, где на ее шее появлялись первые завитки волос. Я целовал ее шею, ее уши, наслаждался ее вкусом, всю целостность которого я никогда не смогу передать, но который я не забуду, даже если доживу до ангельских седин. А это очень долго. 
Через некоторое время я направил поцелуи в обратном направлении, касаясь лицом ее гладкой холодной спины, не забывая снова уделить внимание прекрасной родинке, спускаясь к копчику и ягодицам. Какой-то парень из Греции, то ли Аристотель, то ли Платон, то ли Онассис или еще кто, сказал, что существует пять идеальных веществ, пять идеальных геометрических фигур. К ним я бы хотел добавить очертания задницы Каз, потому что если вам нужен идеал, то вот он перед вами. Думаю, это знак моей зрелости — я влюбился в нее, еще не увидев эти прекрасные шелковистые формы. Однажды я… впрочем, не буду перегружать вас сантиментами. 
Чуть позже. 
Ее тонкая спина вытянута передо мной, словно камень, сглаженный волнами океана. Я упираюсь пахом в изгиб ее ягодиц. Я вошел в нее, и она издала глубокий вдох; я почувствовал, как она напряглась, а потом замерла, как испуганный зверь. Я остановился. 
— Тебе больно? — спросил я. Я провел руками по ее коже. — Хочешь, чтобы я прекратил? 
— Я не знаю. Да. Нет. — Она пыталась обернуться и посмотреть на меня, но ей было неудобно в таком положении. — Я просто… просто чувствую себя такой беззащитной. Я не… — Она замолчала. — Прости. Нам действительно лучше остановиться. Ты можешь просто обнять меня? 
— Конечно. 
Я нежно отступил, а затем лег на кровать и обнял ее сзади, так что я чувствовал животом холод ее спины. Я обхватил ее руками и притянул к себе ближе. 
— Я все равно больше не хотел заниматься сексом, — сказал я. — Я знаю, люди говорят, им это нравится, но по мне вся эта причуда немного переоценена. 
Я чувствовал, как она слегка подрагивала. Она что, смеялась? Я-то ведь не шутил. 
Но ее дрожь не прекратилась, и я спросил: 
— Каз? Ты плачешь? 
— Нет. 
Но я чувствовал, как моя рука под ее головой становится мокрой. Я привстал и попытался повернуть ее лицом ко мне, но она не захотела. Она со злостью вытерла глаза, прежде чем позволила мне посмотреть на нее. 
— Отвали, Бобби. Замолчи. 
— В чем дело? Что я сделал? 
— Ты ничего не сделал. Дело не всегда только в тебе. 
— Тогда в чем? 
Она сощурилась и сердито посмотрела на меня. 
— Я просто… не совсем в ладах с нежностью. — Она взглянула на меня и потом зарылась головой у меня на груди. — Засранец. Хватит смущать меня, иначе я пойду достану свой нож и отрежу твоего дружка. 
Вот она, романтика угроз кастрации! 
Я обнимал ее, пока ей не стало лучше, потом мы целовались и перешептывались, пока не уснули. У графини Холодные Руки было много ран, много обид, но что поражало меня, так это мое собственное стремление позаботиться обо всех ее проблемах, мое желание помочь ей. На тот момент это было самое страшное ощущение, которое я когда-либо испытывал. 
Каз была высокопоставленным представителем Ада, она была моим заклятым, смертельным врагом… и у нее были проблемы. Даже когда ситуация зашла так далеко, любой более-менее разумный ангел просто встал и убежал бы, не оглядываясь. Но, конечно, я был не из таких ангелов. 

Глава 13
ГОБ

В один момент я лежу под чьей-то кроватью для гостей, будто в подвале универмага, где выставлены товары с уценкой, а секундой спустя я уже опускаюсь глубоко-глубоко в темноту. И после этого все стало еще страннее, потому что темнота оказалась тряской.
Я имею в виду не структуру, как у непрожаренной муки, а скорее о том, что я чувствовал, как по дороге вниз меня кидает по ухабам — бамп, бамп, бамп,  — словно меня опускал туда кто-то очень неуклюжий. Я находился в каком-то шкафу или в очень маленькой комнате. Не в комнате, осознал я, пока помещение кружилось, отбрасывая меня от одной стены к другой. Нет, не в комнате, я был в лифте . Я спускался в Ад в лифте, который ехал вниз к подвальному этажу и покачивался на скрипучем кабеле. Я задумался, перевозили ли других прибывающих в Ад как-то по-другому? В корзине, например.
Я осознал, что чувствовал себя как-то иначе, и это было не из-за внезапного отсутствия ангела-хранителя Ламех (вероятно, она сама не собиралась меня сопровождать) и не из-за наличия в моей памяти нашептанных ею идей. Все мое тело ощущалось совсем по-другому, я даже не мог описать, как именно, и это чувство было таким странным, что я не скоро понял — я нахожусь в новом теле. Одной из обязанностей Ламех было поместить мою душу в нечто, более подходящее для поездки в Ад. Новое тело и парочка новых мыслей, но ситуация по-прежнему кажется безнадежной.
В первые моменты все это казалось очень пугающим, но потом долгая тряска в лифте просто ввела меня в скуку. Затем эта скука, а также длина и безжалостное единообразие моего спуска снова стали казаться пугающими. Если бы лифт не грохотал, а сквозь его маленькое окошко прямо на уровне моих глаз не проникал туманный свет, я бы подумал, что попал в бесконечное видео, в котором повторяются одни и те же бессмысленные пять секунд этой вечной поездки. Я был практически уверен, что большие шишки Ада не передвигаются таким путем — казалось, что спуск длится несколько часов.
Долгий спуск дал мне возможность осмотреться. Я поднял руки, чтобы хоть немного понять, как выглядит мое новое тело для посещения Ада. Кожа казалась более темной, а ногти больше походили на когти, но в целом руки выглядели не слишком страшно. Было слишком мало света, чтобы суметь разглядеть что-то еще, но я попробовал согнуть все то, что гнулось, и потрогал все, куда мог дотянуться. Вроде все казалось нормальным, хотя моя кожа явно была толще — как у дельфина или касатки.
Наконец лифт задрожал и остановился со звуком скрежета металла о металл. Дверь открылась. Я ожидал увидеть тут отдел посуды или детской обуви, или что-то такое, но вместо этого очутился на узкой тверди из желтой пыли, а все надо мной или за мной было окутано тенью. Но это было просторное место — вот все, что я мог понять. Невероятно просторное. Вдалеке виднелся Мост Нерона, тогда я впервые увидел это невероятное каменное сооружение. Мост изгибался над гигантской пропастью, а затем сужался и скрывался из виду примерно на середине. Его подсвечивало лишь пламенно-красное сияние, чьи яркие язычки были видны в трещинах стен.
Теперь я мог рассмотреть себя при свете. Мои руки были более-менее человеческими, но цвет кожи (или цвета, если быть точнее) был странным — пепельно-серым с черными и оранжевыми полосками. Суставы сочленялись черными пластинами, и когда я сгибал руку или ногу, то было видно ярко-красную плоть, то появляющуюся, то исчезающую в этих разрывах. По правде, это слегка обеспокоило меня, так что я перестал рассматривать суставы. Я потрогал голову — она тоже была вполне обычной, правда, на месте волос я нащупал скорее щетину или даже перья. Но хотя бы никаких рогов. Мои ноги были черными и кожистыми, только большой палец отделялся от остальных — они срослись, как японские носки таби . Если это было обычным делом для демонов, то тогда я понимаю, откуда у них взялись копыта. К моему облегчению, хвоста у меня тоже не было. В общем, все, что я смог разглядеть, было более-менее человеческим — кроме цвета кожи и пальцев на ногах. Могло бы быть и хуже.
Внутренние ощущения тоже были другими, но было трудно понять, отчего все эти новые чувства наполняли меня — из-за нового тела или из-за прибытия в Ад. И все же я напомнил себе: пусть это тело немного странное, а оттенки кожи un peu лягушачьи, мое новое тело выполняло роль скафандра для космонавта — защищало меня в этой опасной обстановке.
О том, что произошло на Мосту Нерона, я вам уже рассказывал. Вот, что случилось дальше, когда я преодолел Мост и ступил в горячий густой туман на краю Ада.
Я ожидал, что это будет похоже на преодоление Берлинской стены или Черных врат в Мордор, но зайти в это Плохое Местечко оказалось так же просто, как выбраться из такси — по крайней мере, поначалу.
Из того, что в моей памяти оставила Ламех, я знал, что сейчас нахожусь на уровнях Аваддона, чуть выше среднего уровня. Но если это был близкий к среднему уровню, то я точно не желал посещать нижние ярусы, потому что даже здесь запах был ужасен. В Аваддоне воняло . Я не имею в виду обычные неприятные запахи вроде дерьма или гнилого мяса. Я говорю о смеси всех неприятных запахов, которые известны биологам и геологам, о головокружительном аромате, в котором сочетались не только распознаваемые носом оттенки, но и дуновения таких странных и неожиданных вещей — например меди и горящего сена, что я никак не мог к этому привыкнуть. Адские архитекторы были, простите за каламбур, чертовски умны: они знали, что к одному неприятному запаху или даже к миллионам неизменных зловоний со временем можно привыкнуть. Но небольшие изменения могут постоянно обновлять эту вонь. Пока я был там, мне ни разу не удалось забыть об этом зловонии.
Когда мост остался позади, я прошел сквозь клубы жалящего едкого тумана; горячий и сырой сумрак наполняли голоса: то ли людей, то ли животных, то ли каких-то жутких монстров — крики, стоны, споры, даже отголоски смеха, болезненно рожденные из глубин какого-то существа. Шум проклятых. Собственно, все то, что можно было ожидать. Воздух был до ужаса душным и липким, даже спертым, каким он бывает в августе в нью-йоркской подземке — только в тысячу раз хуже. Я уже чувствовал всю мучительность ситуации: мой мозг ожидал, что тело начнет выделять литры пота как можно быстрее, а мое тело демона — оно ничего такого не делало. Видите ли, это было нормально, и тело демона, в котором я находился, справлялось с этим именно так. Шестьдесят градусов выше нуля и противная духота, как на болотах Флориды. Подумаешь!
Ожидается чудесный денек, дамы и господа. Чуть позже возможен диарейный дождь, так что я взял с собой зонтик! Всего хорошего! 
Вырвавшись из тумана, окружавшего мост, я наконец смог разглядеть, где я на самом деле находился.
Согласно краткому обзору Ламех — а ее информация теперь застряла у меня в голове, как факты из полузабытого исследования в колледже, — Ад представлял собой чудовищный цилиндр, шириной с небольшую страну. Вверх и вниз он тянулся до бесконечности, его бесчисленные обители собраны в слои, похожие на невероятно огромный древесный срез, на сердцевину всего мира. Аваддон, как и большая часть Ада, был своеобразной замкнутой страной, состоящей из нескольких уровней, а его города были в основном построены на обломках других поселений.
«Обломки» — именно так можно было описать то, что я видел. Новые постройки были возведены из камней и грязи; из остатков старых стен и башен созданы тысячи новых очертаний, которые вместе составляют гигантский муравейник. Между нагроможденными постройками едва ли можно протиснуться, не задев их плечами, а каждая их частичка кишела адскими созданиями. Разнообразие форм их тел поразило меня. Некоторых из них едва ли можно было назвать телами в обычном смысле этого слова, они скорее были похожи на движущиеся клейкие огоньки (с десятками глаз, приводящими в замешательство); другие походили на зверей или полузверей или на странное переосмысление человеческого тела. Один из них был совсем недалеко от меня: он переносил на себе грязноватую конструкцию из взаимосвязанных дыр, образующих лабиринт в тонкой лестнице из дерева, грязи и сплетенной кожи. Сам же он был похож на гигантского японского краба с невероятно длинными щупальцами, правда, на каждом щупальце этого существа росло еще несколько человеческих рук. Голова, возвышавшаяся над панцирем краба, тоже была человеческой и выглядела так, будто существо насвистывает какую-то мелодию.
Но потом я заметил нечто еще более странное. В паре метров от меня в тумане виднелся Мост Нерона, тропа, которая была входом и выходом из Ада, но казалось, что никто со стороны Ада не понимал, что здесь находится этот Мост. Я смотрел, как существа уходят в туман и проходят мимо Моста, как будто для них он был невидимым. Может, так оно и было. Все эти несчастные существа, спотыкавшиеся о землю всего в нескольких шагах от выхода, который они не могли увидеть. Вдруг я почувствовал приступ тошноты. Если прежде я не совсем осознавал, где нахожусь и что меня ждет впереди, теперь я начинал кое-что понимать.
Конечно, тут не было никакого неба. Создателям Ада не было нужды преклоняться перед физической реальностью Земли — как и тем, кто создал Рай, да и сам облик этого места должен был постоянно напоминать о заключении и наказании. Правда, в некоторых местах Аваддон простирался далеко ввысь, особенно вдоль стен, где обломки строительных материалов были уложены друг на друга и возвышались вверх намного выше моего роста; но все равно над ними виднелась крыша из зубчатого, разбитого камня. Это был низ следующего уровня, а вовсе не небо.
Как бы ново и необычно это все ни было, у меня очень мало времени, чтобы осмотреться, потому что, как только я вышел из тумана, меня окружили шум и вонь, а еще самые уродливые ублюдки, которых я когда-либо встречал.
— Черви! — существо, похожее на лягушку без задних лап махало в воздухе пучком грязных черных веток. — Хрустящие, как ты любишь!
— Джин! Глоток джина, всего капельку, — это я услышал от парня, который выглядел так, будто его распилил надвое неудачливый фокусник, а потом собрал заново хирург-любитель — брат того самого фокусника. Его косые глаза поймали мой взгляд. — Эй, ты. Тебе бы не помешало пропустить стаканчик. Ни одной ясной мысли до последней лампы, это я гарантирую. Всего капельку!
До последней лампы . Что-то нашлось в воспоминаниях от Ламех. Здесь не было ни дневного, ни лунного света, так что первая лампа означала утро, вторая — полдень, потом одну из них гасили, а последняя затухала в самом конце дня. (Пламенные трещины в стенах — единственный источник света после окончания дня — назывались «загробным светом».) «Капелькой» здесь называли железную монетку. Джин наверняка был сделан из чего-то ужасного, так что этим он меня совершенно не соблазнил. По сравнению с Раем Ад — невероятно реалистичное место, что, я думаю, было логично — настоящая нагота, настоящая еда, настоящее дерьмо, настоящие деньги, дальше сами придумайте. Магический свет и приглушенные, пастельные цвета Небесного Города казались мне намного приятнее, а я успел пробыть в Аду всего пару минут.
Торговец джином прошаркал мимо меня, предлагая мне кружку, которая болталась на таком длинном кусочке кожи, что собирала всю грязь с земли. Я хотел пить, но даже если бы эта грязная штуковина была самим Святым Граалем, я бы не поднес ее ко рту — отвратительный запах джина можно было уловить среди тысяч других, так что оно того не стоило. (Тогда я именно так и считал. Но позже передумал. Пробыв в Аду какое-то время, я глотал все, что мог достать — прямо как в реальном мире. Если и есть на свете место, где постоянно требуется выпить, так это Ад. Ад и некоторые места в Оклахоме.)
Но парня с выпивкой прервали прежде, чем он мог закончить свою болтовню. Нечто более крупное отпихнуло его и замаячило надо мной, как прибывающий автобус. Это новенькое существо было женского пола и немного смахивало на Герцогиню из «Алисы». Короче говоря, она выглядела как грустный ламантин в парике.
— Мерзавец! — рявкнула она в сторону торговца джином. — Этому прекрасному джентльмену не нужно твое пойло. Ему хочется чего-нибудь получше, а? Я верно говорю? — Она покосилась на меня с вожделением, а ее грудь, похожая на два пластиковых пакета макарон с голубой подливкой, подпрыгнула в ее оборванном корсаже. — Уж что я могу предложить за капельку, ваша светлость. Я вычищу все ваши трубы и канавки, не сомневайтесь. Вычищу весь пепел из вашего дымохода!
Она задрала юбку, чтобы показать мне, что было под ней. Представьте себе лысую лошадь, у которой столько же ног, сколько у паука, а еще жалкая пародия на женские гениталии меж каждой парой обвисших бедер со следами от ран… Хотя нет, лучше вам об этом не знать. Я старался сдержаться изо всех сил, чтобы меня не вырвало.
— О-о-о, прекрасно, — сказала она, протягивая руку к моему пенису.
Вдруг я осознал, что я голый. В смысле, действительно осознал. Я повернулся и бросился в толпу, в тот момент не думая о том, какие ужасные существа касаются моей кожи.
— Засранец! Не найдешь никого лучше меня до самых Верхних слоев! — крикнула она мне вслед, неуклюже переступая на месте. Ее адские сограждане оттесняли ее все дальше от меня. — Что, думаешь ты один из мальчиков сверху? Сходи туда и узнай, что они с тобой сделают, заносчивый ублюдок!
Теперь я понял, что мне надо было продвигаться дальше, потому что если останавливаться, эти существа начинают облеплять тебя. Так что я проталкивался вперед через толпы, через грязь и стоны и непрекращающийся зоопарк уродов, мимо существ, которые отступали от меня и которые бросались на меня, мимо попрошаек с десятком протянутых рук, как у мутировавшей морской звезды — они просили, умоляли, пускали кровавые слезы и другие неприятные жидкости. Все они были в шрамах. Все были покалеченные, но не по какой-то случайности: это было наказание . Я думал, что через какое-то время воспринимать все это — непрерывный поток изувеченных существ, безнадежных и бесчеловечных — станет легче, но нет, я был не прав. Еще долго это было очень тяжело для меня. Я поднял большой камень и унес его с собой, чтобы иметь хоть какое-то подобие оружия.
И все же, пробиваясь сквозь толпу в поисках выхода с этого уровня или хотя бы местечка, где не было бы таких ужасных толп, я увидел, что здесь в лабиринтах Аваддона находились существа, которым не было никакого дела до меня или до наказания других: они работали в магазинах, тавернах, домах. Здесь были и другие признаки цивилизации, пусть и абсурдной. Я признаюсь, что был удивлен. Люди действительно жили в Аду. Они что-то продавали, боролись за еду и за безопасный сон. Но как же наказания? Наказания не в смысле существования в этом грязном и нищем месте, а настоящие наказания?
Потом до меня дошло, и из всего, что я успел осознать в Аду, перейдя Мост Нерона, это было самое ужасное. Этот кошмар вокруг меня не был настоящим Адом. Это был далеко не он. Ламех говорила что-то о том, что уровни Аваддона находятся в верхней части Ада. Конечно, не на самом верху рядом с правителями вроде Элигора и Князя Ситри, но и не в самых низах. На нижних уровнях в самой темноте, в ужасающей кипящей жаре — здесь, в Аваддоне, были лишь ее приятные отголоски, в пропасти под мостом, откуда раздаются леденящие душу крики, — вот где был настоящий Ад. Каким бы ужасным и неприятным для всех органов чувств и мыслей ни был Аваддон, по адским стандартам он был неплохим местечком. И если я попадусь, то больше не увижу ничего подобного.
В тот момент я был очень-очень близок к тому, чтобы просто сдаться.
Нашептывания Ламех помогли мне с географией Ада, но не дали мне никакой информации о том, как это все взаимодействовало, и уж тем более у меня не было никакой карты. На самом деле я сомневался, что для такого места вообще может существовать карта, потому что, пока я находился в Аваддоне, уже несколько мелких проходов были построены и опять разрушены. Это место постоянно росло и менялось, как живой организм, как коралловый риф или что-то вроде того, правда, здесь работы вели демоны и прочие проклятые. Между двумя лампами одна дорога успевала разветвиться на две или вовсе исчезнуть; дома строились поверх других домов, пока все они не рушились, а затем еще несколько домов возводились на этих руинах. Целые поселения разрушались пожаром или подземными толчками, но тут же перестраивались новыми жителями — зачастую прямо поверх тел все еще стонущих пострадавших. А они могут стонать бесконечно, ведь смерть не может освободить тебя, если ты уже мертв.
Мне надо было наведаться в пару мест, но я понятия не имел, как туда добраться. Я лишь знал, что они находятся в более высоких уровнях Ада. И если вы думаете, что тяжело ориентироваться в незнакомом городе, то попробуйте сделать это в Аду. Хотя, ладно, забудьте.
Ни карты, ни ориентиров. Как же попасть туда, куда мне надо?
Как оказалось, у Аваддона был ответ для меня.

Я находился в сточной трубе на окраине одного из поселений Аваддона и смотрел на печально знакомую часть внешней стены, когда это случилось. Я был истощен и разочарован, потому что понял, что уже был здесь вчера. Другими словами, я снова заблудился. Казалось, мне придется обойти весь этот уровень по периметру, чтобы найти выход — а здесь это может занять годы.
Что-то коснулось меня и задержало свое касание дольше, чем требовалось. Не хотелось, чтобы на меня напали или снова приставали, так что я без колебаний ударил рукой по тому, что дотрагивалось до меня. Я услышал ворчание; что-то упало на землю прямо у моих ног, но опрокинулось намного легче, чем я мог предположить.
Я посмотрел вниз и увидел очень маленькую фигуру, съежившуюся в жидкой, вонючей грязи улицы: обнаженное создание размером не больше обезьянки шарманщика, которое было трудно заметить на фоне всего этого мусора. Прохожие наступали на него или переступали через него — некоторые из них были огромными, у других были копыта. Я слышал, как маленькое существо попискивает: это звучало не как плач, а как отчаянная попытка сделать вдох, так что я нагнулся и вытащил маленький комок, который смог снова встать на ноги. Только когда я снова повернулся к нему, совершив этот акт гуманизма, я увидел, что маленькое непонятно что держит в своих руках с длинными пальцами мой камень и протягивает его мне. Маленький засранец залез в мой карман, которого у меня даже не было.
Я забрал камень и вытащил воришку из гущи толпы, чтобы рассмотреть его. У него были большие круглые глаза, но почти не было носа, его конечности были сморщенными и покореженными, что в обычной жизни могло бы стать результатом цинги. Все его тело было покрыто бледными волосами. Он был на удивление сильным: мне пришлось с силой держать его, чтобы он не изворачивался. Его лицо с широким ртом, как у примата, выдавало явные признаки интеллекта — достаточного для того, чтобы мое демоническое сердце растаяло внутри моего демонической груди.
— Ты украл мой камень, — сказал я.
Он попытался прикинуться невинным, но ему удалось стать невероятно похожим на кое-кого, кто собирается написать на ваш ковер, пока вы не смотрите.
— Не-а, — ответил он. — Не крал. Пусти меня. Билджбарк зовет.
Его голос был высоким, как у ребенка.
— Кто это? Кто такой Билджбарк?
Его темные глаза еще больше округлились. Он был поражен моим невежеством.
— Смотритель, вот кто он, большая рука, большой человек. На улице Сквиттер, в общем. Он придет, если я не вернусь на работу.
Что-то в его манере говорить еще больше убедило меня в том, что это ребенок. Он водил глазами из стороны в сторону, и хотя он перестал вырываться из моей хватки, его мышцы все равно были напряжены. Если он не мог убедить меня отпустить его, то этот сорванец сделает что-то, чтобы вырваться — может, применит силу. Но сначала он собирался попытаться уболтать меня. Мне это нравилось.
— Как тебя зовут? — спросил я.
Он сощурился, как будто я посветил фонариком ему прямо в глаза.
— Нет у меня имени.
— Чем ты занимаешься? Где живешь? У тебя есть семья?
Теперь его глаза стали шире, хотя было видно, что ему тяжело сдерживать себя при атаке такими странными вопросами.
— Нет семьи. Живу, где работаю. — Он облизал губы. Потом, нервничая, спросил: — Ты Убийца? — Он видел, что я не понял вопроса. — Убийца Сек?
Наконец я понял, что он имел в виду Секту Убийц, группу вооруженных демонов-защитников, которые служили в качестве наемников. В более застроенных местах они были кем-то вроде полиции Ада.
— Нет. Я не из этих, — сказал я. — Не Убийца Сек, просто… из обычных.
Он попробовал по-другому.
— Отпусти меня. Я ж вернул тебе камень, да? Могу и укусить.
Он оскалился, сияя чистыми, ровными и острыми зубками, которые можно увидеть у рыбы или лягушки.
Но я не собирался так легко его отпускать.
— Мне нужна помощь, я не могу выбраться отсюда, — было рискованно довериться кому-то, пусть даже ребенку, но у меня уже закончились все варианты. — Я заблудился.
Маленький озорник задумался. Хотя было видно, что он действительно размышлял, я также мог понять, что он вполне был готов просто удрать.
«Если ты научишься лучше скрывать свои мысли,  — подумал я, — у тебя все получится, малыш» . Но потом промелькнула мысль: «Здесь? Получится по сравнению с чем?»  И вся эта идея вдруг ужасно меня расстроила.
— Три капельки, — наконец сказал он.
Как только он начал торговаться, я понял, что он мой. Мы договорились, что, пока он со мной, я буду кормить его, а в конце пути, когда мы найдем выход из этого уровня Аваддона, я дам ему железную монетку. Конечно, у меня пока что не было ни одной капельки, но я что-нибудь успею придумать.
— Нам сюда, — сказал он и направился вперед, даже не удостоверившись, иду ли я за ним.
Я был начеку на тот случай, если малыш вел меня не к выходу из Аваддона, а к своему дружку Билджбарку, который забьет меня до смерти и отберет у меня мой камень в качестве трофея. Если, конечно, в Аду можно быть забитым до смерти, что не особо вязалось с моими познаниями об этом месте. Конечно, и возрастные различия тоже не имели особого смысла здесь. Я находился в мрачной уверенности, что меня еще ждут впереди всяческие волнующие события.
Мы с малышом больше не разговаривали. Казалось, ему так было комфортнее. Но Сорванец продолжал поглядывать на меня, пока мы шли, как будто пытаясь сложить обо мне собственное впечатление. Собаки и многие другие млекопитающие (включая людей) не любят взглядов глаза в глаза, так что я продолжал смотреть вперед на дорогу, на бесконечных прохожих с изуродованными телами и невыносимыми лицами.
— Есть, — сказал наконец мой попутчик. Теперь он не смотрел на меня, а решительно уставился вперед, как и я сам.
— Есть? Что «есть»?
— Имя.
Я слегка задумался.
— И что это за имя?
— Гоб.
Я кивнул. Чуть не сказал по привычке в ответ: «Приятно познакомиться», но вовремя вспомнил, что вряд ли здесь такое вообще говорят. И хотя улица, по которой мы шли, была все такой же отвратительно переполненной, шумной и зловонной, что-то теперь изменилось в молчании между мной и малышом. Что-то стало определенным, по крайней мере, на данный момент.
Я завел первого друга в Аду. Вроде того.

Глава 14
ГРЕШНИКИ НА ПРОДАЖУ

Мои глаза горели, в рот попадал грязный песок. Уже несколько часов мы пробирались наверх через термитоподобные жилища на окраине Аваддона, через лужи, грязь, осколки камней, но так и не могли найти выход к следующему уровню.
— Сколько еще до выхода? — спросил я.
— Из Аваддона? Да не знаю, — Гоб принял задумчивый вид. — Никогда не был на самом верху. Высоко. Далеко.
Я выругался. Ругательств в Аду было все равно что угля в Ньюкасле, но такова уж моя привычка.
— А что дальше?
— Там в вышине?
Я решил, что он имел в виду высшие слои, а не высшие чины, но сказал:
— И наверху, и внизу.
Гоб, похоже, думал, что я какой-то безобидный псих. Это не сделало его более доверчивым, но, как и большинство детей, пусть даже бессмертных, он был готов оставаться со мной, пока ему было интересно.
— Внизу под Аваддоном, там Аэроб. Темнота сплошная. Не ходи туда.
Эреб. Самый высокий из Темных уровней. У меня было достаточно информации от Ламех про этот уровень, так что я точно не собирался посещать его. Именно в Эребе начинался хаос, это был уровень жутких мучений и отчаяния.
— А наверху?
— Над Аваддоном? Не знаю. Думаю, дальше там Фоделевы луга, где Рынок грешников.
Я немного приободрился. Поручение Архангела Темюэля надо было передать некому Рипрашу, который работал на Рынке грешников, а это значило, что Гоб имел в виду Асфоделевые луга (они располагались на средних уровнях Ада, но, несмотря на свое милое название, скорее всего, окажутся мрачным местечком). Впервые я ощутил хоть какую-то надежду в том, что могу сделать здесь что-то полезное. Каз наверняка находится рядом с Элигором на самых высших уровнях далеко-далеко над нами, где было нечто вроде местной Парк авеню. Но если я найду Рипраша и выполню поручение босса, то, может быть, смогу попросить о кое-какой помощи.
— Гоб, ты не поможешь мне добраться до Рынка грешников?
Малыш осмотрел меня с ног до головы. Со своими взъерошенными волосами, тощими конечностями и огромными глазами, он был похож на Суперкрошек из мультика, только не таких анорексичных.
— Может, и помогу. Обойдется тебе в еще одну капельку.
— Без проблем, — сейчас у меня не было ни одной монеты, но я с легкостью пообещал ему бонус.
— Я подумаю, — сказал он, пока я с трудом поднимался на ноги.
Мой гид, он был холодным и жестким малышом. Я вытягивал из него информацию по ниточке, пока мы продвигались по узким и переполненным переулкам Аваддона. Как оказалось, Гоб действительно родился здесь в отличие от большинства других обитателей Ада. Все жители здесь попадали под три основные категории: Нерожденные, то есть ангелы и прочие небесные создания, обреченные Господом на существование в Аду; Проклятые (что, собственно, и не нуждается в пояснениях); а также еще одна небольшая категория под названием Балласт. К ним и относился Гоб: он был ребенком, чья мать была отправлена в Ад беременной. Она дала ему «жизнь» здесь, в окружении криков и уродливых лиц, а потом отправилась изучать место своей вечной ссылки. Балласт — лишний груз на борту корабля, который никто не спасает, если судно идет ко дну. Вот кем был Гоб. Он вырос без матери на грязных улицах Аваддона, а его единственной семьей были его надменный надзиратель и его собратья по воровству и убийствам. Правда, как Я начинал понимать, в Гобе было что-то, чего не было у других. Ни доброта, ни забота о других — таким чувствам не место в Аду, но, я думаю, у него было любопытство.
По любым меркам, он был странным малышом. Каждую ночь — когда мы считали, что она настала, — он готовился ко сну, как животное, ложась прямо в грязь, траву или даже крапиву, жгучесть которой он, как казалось, едва замечал. Сначала он нюхал (он не мог объяснить, зачем, просто говорил, что место должно пахнуть «правильно»), потом ложился на бок, подобрав ноги к подбородку, катался с одной стороны на другую, устраивая в земле небольшую выемку. Затем он возвращался в изначальную позицию «колени к подбородку», закрывал глаза и мгновенно засыпал. Иногда, когда Гоб спал, он издавал негромкие животные звуки, беззвучное скуление и сдавленный визг, которые в его снах или памяти, должно быть, звучали очень громко. Я старался не представлять, что же такое гонится за ним во сне.
Бодрствующим он был не менее забавен, но у этой забавы был печальный оттенок. Он вскакивал от любого шума, как будто услышал выстрел. Когда мы останавливались отдохнуть при свете дня (если зловещий красноватый свет можно было назвать дневным), Гоб не мог просто присесть и расслабиться, он лишь слегка опирался или вовсе стоял, с нетерпением ожидая, когда я уже поднимусь на ноги. Он не пытался уговорить меня отложить отдых до вечера, но ему явно не нравилось останавливаться в течение дня. Он все время был начеку, все время оглядывался и находился в полной готовности бежать или бороться: этим он напомнил мне африканских детей-солдат, маленьких мальчишек, которые еще недавно пили материнское молоко, а теперь уже убивают людей.
Я понял, что Ад был похож на рождение в разгар войны: не было никаких шансов на нормальное развитие. Я представлял Гоба чуть ли не маленьким механизмом, который смог выжить здесь лишь потому, что совершал верные поступки и продолжал бы совершать их, даже если бы вдруг чудом оказался в другом месте, к примеру, в Сан-Джудасе. Я знал много ребят с улицы, но почти в каждом было что-то очень человечное, по крайней мере, капелька доверия друг к другу. Ад, как я понял, точно выдавливает это из каждого. Какие отношения могут сохраниться через тысячи лет больших и малых мучений?

Ад — это огромный цилиндр. Представьте, как кто-то копает яму в застывшей лаве, пытаясь добраться до слоя, где она снова становится мягкой и убийственно горячей. А теперь вспомните те отвратительные фруктовые кексы в формочке, которые бабуля Флосси посылала вам на каждое Рождество. Возьмите бесконечное число этих формочек и поставьте их друг на друга так, что низ каждой находится в горячей липкой массе кекса, а низ формочки — это верхушка предыдущего уровня. Примерно так и устроен Ад. На каждом уровне есть города, но также и дикие места, по которым бродят бандиты, монстры и еще более жуткие существа. Не забывайте, это Ад, так что его сделали огромным. Даже несмотря на мягкие приговоры последнего века, более свободного от суеверий и предрассудков, количество обитателей Ада исчислялось миллиардами.
И чтобы найти Каз, мне придется добраться почти до самого верха. Я знал, что у них есть некая система лифтов, которые здесь называли подъемниками — они проходили тонкой ниточкой через все слои Ада, но это было все равно что знать о лифте в Монтане, когда вы находитесь на побережье Орегона. Известные реки Ада, Стикс, Ахерон и прочие, также были вариантом для передвижения, но сначала надо было добраться до них, а у нас на горизонте они не виднелись. По крайней мере, выполняя задание моего босса Темюэля, я смогу подняться вверх через один слой Ада. Даже с помощью Гоба мне понадобилось не меньше двух дней, чтобы найти выход на следующий уровень Аваддона.
К моему удивлению, Гоб решил пойти со мной и дальше, на этот новый уровень, который представлял собой мрачную пустошь, полную камней, грязи и настолько мерзкого запаха дымящейся серы, что даже проклятые избегали этого места. Конечно, здесь были поселения, но они скорее напоминали самые маленькие и бедные, самые жаркие и засушливые поселки в австралийской глуши, где дома разбили пятидесятитонным молотком, сделанным из высушенного дерьма мух.
Не поймите меня неправильно: Аваддон был лучше, чем большинство других мест в Аду, но он все равно был чертовски отвратительным. Не знаю, как долго мы перебирались вверх по его уровням, от одного знойного пейзажа цвета детской неожиданности к другому, наблюдая такие невероятные уродства и мучения, что я просто перестал обращать на них внимание. Должно быть, прошла целая неделя прежде, чем пейзаж наконец изменился.
Асфоделевые луга были более просторными, чем Аваддон, возможно, причиной тому был каменный потолок, который казался намного выше, а также здесь было явно не так засушливо и безлюдно. Правда, вместо засухи тут были кипящие болота, которые можно перейти лишь по твердым подпрыгивающим листьям, которые были больше похожи на Венерины мухоловки, чем на кувшинки. Несколько дней ушло на то, чтобы преодолеть эти странные сумрачные болота, прохлюпать по грязи и пробраться сквозь заросли колючих лиан, увернуться от опасных трюков местной флоры и фауны, попадая при этом в осаду жутких жужжащих насекомых размерами с воробья. Прибавляли очарования на Асфоделевых лугах и мерзкие пруды, окруженных телами проклятых, раздувшихся и посиневших, но все еще дергающихся. В Аду нельзя было отравиться ядом, но можно было лишь страдать, страдать и страдать.
Какая жуткая жажда заставила их пить из настолько очевидно небезопасного источника? Я похлопал по фляге, которую Гоб стащил у кого-то еще в Аваддоне. В последний раз мы наполняли ее чистой, но неприятной на вкус водой из ручья на окраине лугов. Сосуд был явно сделан из внутренностей кого-то или чего-то, о чем я даже не хотел думать, но сейчас вода в нем спасала нас от участи, доставшейся кучке этих полутрупов, которые уже начали разлагаться, но никак не могли умереть. Смотря на них, я точно не мог похвастаться хорошим самочувствием, но радовался тому, что не был одним из них.
Боюсь, я начинал понимать Ад.
Плоские листья, по которым мы переступали, казались менее надежной опорой, чем плывущая фанера, не говоря уже о том, что фанера не кусается, но эти растения помогали нам обходить пенистые ядовитые воды. В основном Венерины ловушки не обращали на нас внимания — вряд ли бы они смогли нас переварить, но самые отважные из них решили попытать счастья. Я вытащил Гоба из одной ловушки, которая захлопнулась на его ноге и уже собиралась вонзить в его плоть свои огромные игольчатые зубы. Теперь его нога была покрыта шипящей слизью, брызги которой попали и на меня, обжигая, как кислота. Сойдя с последнего листка на относительно сухую землю, мы тут же повалились в грязь, как водяные буйволы, отчаянно стараясь остановить боль. Понадобилось немало времени, чтобы от нас отстала эта ядовитая слизь, но Гоб не издал ни единого стона. Это поразило меня, ведь кожа на его ноге буквально слезала клочьями. Очевидно, мало кто здесь долго оставался плаксой.
Выбравшись наконец из болот, мы пошли дальше, взбираясь по наклонной стене, усаженной острыми солеными кристаллами, а затем, когда пошел кислотный снег, пробираясь через мертвый лес. Да, в Аду идет снег. Все эти выражения «пока Ад не замерзнет» — полная чушь. В Аду все время идет снег. Просто здесь снег — это не замерзшая вода. Не буду долго вам объяснять, потому что все равно отвратительно, но в Аду я не раз попадал в снежную бурю. Некоторые из них были кислотными, некоторые казались волной замерзшей мочи, а другие, пока мы прорывались сквозь порывы ветра, перерастали в метель из чего-то, что вообще не было жидкостью. Но все они были жгучими.
Еще через пару-тройку привалов пустынные пространства Асфоделевых лугов начали больше соответствовать своему названию: перед нами появлялась темная болотистая пустошь, усеянная бледными цветами. Пока мы хлюпали по ним, спустился туман, который вконец закрыл весь обзор. Во мгле я видел лишь очертания неких прямостоящих существ, но даже если они и заметили нас, то не подали виду. Вместо этого они просто бродили по цветочным полям, срывая серые бутоны и засовывая их в рот. По их щекам струились слезы. Впоследствии из ответов Гоба я сумел понять, что все в Аду в той или иной форме употребляли эти асфодели: их добавляли в хлеб или в лепешки (я попробовал несколько, на вкус они были обычными, слегка горькими, но ничем не запоминающимися). Но те, кто поедал их в сыром виде, снова и снова проходили через грехи всей своей жизни — цветочки вызывали нечто вроде галлюцинации. Хуже всего было то, что чем больше они поглощали и чем глубже погружались в воспоминания о своих самых ужасных ошибках и жестоких поступках, тем сильнее они хотели еще. Я разглядел пару поедателей асфодели с близкого расстояния: у них был остекленевший взгляд, пальцы дергались, как у персонажей наркоманских картин Иеронима Босха.
Было трудно осознавать, что эти существа были счастливчиками по сравнению со многими другими жителями Ада, ведь здесь они нашли для себя относительную свободу, когда вокруг одни рабы вечно трудились на лордов-демонов, а другие подвергались бесконечным пыткам.
Вечность? Это слово застревало у меня в горле. Я понимал, что некоторые из этих людей при жизни были самыми ужасными представителями человечества, убийцами, насильниками, растлителями малолетних. Я точно был бы не против, чтобы они пожили несколько веков адской жизнью, но… навечно? Даже если проклятые помнили, кто они такие и за что они здесь (в отличие от меня и моих ангельских друзей из «Циркуля»), какой смысл несет наказание спустя миллион лет? Многие ли из этих ходячих мертвецов могут вспомнить, что они совершили? А что насчет таких, как Каз, кого заставили совершить преступление? Да, она убила своего мужа, но если кто и заслуживал быть зарезанным, так это он.
Я не мог перестать думать об этом, пока мы пробирались сквозь туманные и топкие луга, мимо ровных рядов покачивающихся мертвенно-бледных цветов. Проклятый мальчишка-балласт шел по моим стопам, как уличный пес, и возможно, наслаждался лучшим приключением за всю свою убогую, несчастную (но все же почти бесконечную) жизнь. Бог — свидетель, я старался отогнать эти ужасные мысли, но они возвращались ко мне снова и снова.
Вечность? Это правда? 

Мы начали замечать другие признаки жизни, помимо мрачных и одиноких пожирателей цветов и бесконечного тумана.
Первым признаком цивилизации был едва видный след, по которому шел Гоб и который в конце концов стал более видимым и превратился в дорогу, ведущую через болотистые луга к каменистой почве. Впереди показались и дома, хотя странно употреблять это слово, чтобы описать эти нагромождения из тростника и камня. Возможно, местные обитатели как-то наживались на пожирателях цветов, обкрадывали их или продавали им что-то. Может, они выращивали цветы и переправляли их вверх по ручьям цвета дерьма, которые уже становились привычным зрелищем. Точно я этого не знал, да и мне было все равно, потому что теперь вдалеке я увидел городские стены. Должно быть, мы приближались к Берегу Кокит, и именно здесь начиналась самая трудная часть моего путешествия.
До сих пор мне надо было лишь двигаться вперед и избегать очевидных промахов, но теперь мне придется найти этого парня Рипраша, которому надо было передать любопытное сообщение от Темюэля. Лучше бы сразу отправиться за Каз, но я не посмел оставить задание Мула напоследок: я предчувствовал, что, когда надо будет покидать Ад, делать это придется в спешке. Так что сначала на Рынок грешников, а затем, если я еще буду жив, вперед к Пандемониуму, столице Ада — всего на пару сотен уровней вверх, где демонов и уродцев становится все больше на каждом шагу.
Нам понадобилось почти полдня, чтобы найти брод и перебраться через один из последних притоков Кокит, где в узком перешейке демоны тянули старинную баржу туда-сюда по кипящей реке. Когда у меня не оказалось денег, чтобы оплатить нашу переправу, они предложили продать Гоба, но мы сошлись на маленькой чаше моей крови, которую они добыли, сделав быстрый разрез грязным лезвием. Моя демоническая кровь выглядела темнее, чем человеческая, но, может, мне так показалось из-за освещения.
Если Аваддон казался мне уродливым, то для Берега Кокит надо было найти новое словечко, потому что он был похож на кусок, отколовшийся от хмурого ледника. Вы слыхали о поселках из бараков? Так вот, Берег Кокит был городом из бараков, полным таких же нищенских и опасных сооружений, как в Аваддоне, только здесь масштаб был больше — чудовищные трущобы в несколько ярусов, расположенные на доках и обнесенные стеной.
Первое различие между Аваддоном и этим местом, которое мне бросилось в глаза, — это трудолюбие. Конечно, не все здесь работали, но, казалось, большая часть местных обитателей была чем-то занята: кто-то грузил бревна на скрипучие деревянные телеги; кто-то хлестал рабов и других тварей, кативших эти телеги; кто-то загружал и разгружал странные корабли, стоявшие на якоре вдоль доков. Посещение Рая было похоже на глюки от экстази: все смеются, поют, танцуют, ни о чем не думают и ни о чем не вспоминают. Ад был жестоким и грязным, но здесь шла работа. Проклятые создавали разные вещи, боролись за существование, боролись за избежание боли. Они ели, гадили и совокуплялись, как и обычные люди. Только здесь они страдают вечно.
Продолжая наш путь вдоль реки к городским стенам, я наблюдал невероятно разнообразные корабли, заходящие и выходящие из порта. Многие выглядели так, как будто их превратили в судно лишь в результате запоздалых раздумий: они представляли собой странное сооружение из парусов, дерева и того, что походило на кости, но вряд ли могло держаться на плаву. Меня поразило, что не увидел здесь никаких технологий, которые превзошли бы по развитию любой европейский город в начале Средних веков. Вся работа лежала на плечах суровых рабочих, которым изредка помогали силы воды или огня. Я видел водяные колеса на некоторых ответвлениях реки и кривоватые здания, похожие на мельницы или фабрики, которые виднелись вдали. Я не мог не задаваться вопросом, был ли этот запрет на технологии повелением Высшего или же одним из отличий самого Ада?
У ворот города мы присоединились к толпе, которая просачивалась мимо пары десятков приземистых и крепких демонов из Секты Убийц. Казалось, эти солдаты очень внимательно осматривали всех прохожих, так что я затащил Гоба в тень от высокой тележки торговца, и именно так мы и прошли через ворота. Торговец нас не заметил, а мы подбирали и забрасывали его хлам назад в тележку, как будто она была нашей.
Улицы Берега Кокит были почти такими же узкими, как и вызывающие клаустрофобию проулки Аваддона, но в десятки раз более тесными. Здесь толпились не только угрюмые рабы и демоны-смотрители, но и существа, которые, казалось, жили без стеснения на улице: они ели, пили, трахались и дрались прямо посреди улицы, а остальные обитатели города просто обходили стороной их сборища, словно это были не тела, а просто камни в течении бурной реки. Присмотревшись поближе, я понял, что среди этих свободных существ было больше демонов-надзирателей, чем проклятых, хотя среди этой неразберихи из причудливых отвратительных тел было трудно отличить их друг от друга.
Мы пробирались дальше сквозь жуткую давку, мимо существ с лицами, как у грустных черепах или растерянных насекомых, мимо созданий с изуродованными телами и открытыми ранами на коже, некоторые из которых были просто одной большой гноящейся раной. Весь город дышал криками и стонами, как центр земного города дышит звуками автомобильных гудков. Когда я думал, что уже больше не выдержу, я заметил огромное скопление света от факелов, и, казалось, что именно оттуда доносятся самые громкие крики. Видимо, там и находился пункт нашего назначения, Рынок грешников, где продавали и покупали рабов.
«Просто не обращай внимания на все это дерьмо и найди Рипраша, —  говорил я себе, будто успокаивал расстроенного ребенка. — А потом ты отправишься за Каз. Просто иди вперед». 
Ее образ стоял у меня перед глазами, будто легкое сияние среди всего мрака этого жуткого места, и на мгновение я успокоился. Надо было что-то делать. У всего ужаса была причина. Я не мог позволить себе забыть об этом.
Странно, но когда я подумал о ней, из самого центра кричащей толпы раздался звук, тонкая музыкальная нить, медленная и печальная. Это был голос женщины или, по крайней мере, существа женского пола, а ее безмолвная мелодия была так стара и проста и поразительна, что я был уверен, когда-то, тысячи лет назад, ее напевали у широкой реки на Земле и, возможно, напевают до сих пор. Это вечный стон женщины, припавшей к земле в грязи у Инда или Нила, чтобы отмыть в речной воде свои вещи. Здесь же его издавало существо, которое обитало в Аду уже так долго, что наверняка не помнило грязь у берегов Евфрата, застрявшую меж пальцев, но почему-то все еще не забыло мелодию и хрипло напевало ее, собирая лепешки экскрементов, которые затем высушивают и используют как горючее.
От этого звука по моему телу пробежала дрожь. Это было самое человечное, что я слышал за все время и в Аду, и в Раю, и на мгновение я почти забыл, где я нахожусь. Потом кто-то разозлился и уставился на меня, и этот момент ушел.
Рынок грешников — это настолько приятное местечко, насколько вы можете представить из его названия. Он находится в основном под крышей ветхого и полуразвалившегося каменного колизея, хотя во время моего визита сюда открытое пространство в самой середине тоже использовалось. А на рынке продавали… ну, грешников, которых будут использовать в качестве рабов.
Большинство этих закованных в кандалы проклятых уже были рабами и теперь перейдут к другому хозяину и будут заниматься другим делом. Но то, что они были ценной собственностью — многих специально тренировали для особых работ или даже изменяли их физические данные для лучшей трудоспособности, — не означало хорошего обращения. Я видел, как относятся друг другу обычные обитатели Ада, и это было действительно ужасающе, но теперь я узнал, как выглядит организованная жестокость, и исключительный авторитет Ада как учреждения вдруг стал мне понятен. Я увижу еще много жутких вещей и, видит Бог, испытаю их на себе, но ничто настолько не подавляло мой дух, как эти первые минуты среди лязганья, упрашивания, воплей и рева Рынка грешников. Как если бы прочитали длинную научную статью и в конце нашли итог: наша вселенная — полное дерьмо. 

Мы поспрашивали о Рипраше и наконец добились ответа от холодного существа женского пола с кошачьими глазами, чьи рабы были похожи на детей или других невинных малых созданий. Когда я проходил мимо, они начали вопить из своих клеток, умолять, лаять, пищать. Пока демоница рассказывала мне, где найти Рипраша, я не мог не заметить, что Гоб очень внимательно смотрел на меня и никуда больше. Может, эти запертые дети, все в крови и синяках, напомнили ему о его прежней жизни.
На полпути из покосившейся чаши стадиона мы обнаружили лавку, которую описывала кошка-демоница. На облезлой табличке была надпись: «Братья Гэгснэтч, торговцы субпродуктами и рабами». Я предположил, что братья Гэгснэтч — это единое тучное тело с двумя головами, которые о чем-то живо спорили друг с другом и другими демонами в дальней части лавки. Но мне нужен был не владелец, а его смотритель, так что я направился сквозь толпу смердящих тел, пытаясь отыскать нужного человека и не обращая внимания на все происходящее. Типа как в шпионском кино, только с кучей человеческих испражнений вокруг.
Я увидел, что у Рипраша были посетители, несколько мелких демонов, вместе с которыми он проверял партию поступивших рабов, существ, из которых настолько вымучили все человеческое, что они не издавали ни звука и даже не поднимали глаза, а просто согнулись в грязи, тяжело дыша. Я подумал, что если бы сегодня вдруг свергли самого Дьявола, то для восстановления ущерба здесь пришлось бы работать миллионам ангелов в течение миллиона лет. Однако Всемогущий не был настроен на помилование или же это Дьявол не мог заслужить прощения. В любом случае ничто здесь не изменится до конца дней.
Рипраш был великаном раза в два больше меня, у него были огромные плоские пальцы на ногах, а лицо и руки выглядели бы невероятно уродливо даже без его шрама, о котором я скоро скажу. Он был лысым, не считая кустистых бровей, нос имел форму расплющенной тыквы, а зубы казались такими крупными и мощными, будто ими можно было разбивать камни. Но особенно выделялся шрам, если это вообще можно было назвать «шрамом»: его голову прорубили долотом от виска до носа, из-за чего он потерял один глаз, теперь покрытый рубцом. Почему долотом? Орудие все еще торчало из его головы: нечто, похожее на лезвие топора. Через дыру в его черепе было видно, как кусок металла застрял прямо в мозгах великана. Ну, вы поняли. Смотреть на Рипраша было не очень приятно.
Я подождал, пока он не перестал рычать на своих подчиненных. Двое из них развернулись и спешно скрылись, но третий колебался. Это было маленькое волосатое существо, похожее на прямоходящую грушевидную кошку с неприятным человеческим лицом, и оно смотрело прямо на меня, будто увидело что-то невероятно интересное. Что бы его ни привлекло, у меня была тысяча причин для избегания внимания, так что я взглянул на пучеглазого своим лучшим взглядом под названием «Его адское благородство оскорблено». Существо занервничало и поспешило за остальными.
Рипраш заметил меня.
— Что тебе нужно?
Его слова не звучали заинтересованно или дружелюбно, но я не собирался проявлять заносчивость по отношению к наемному работнику, который весил больше, чем моя машина. Судя по информации из воспоминаний Ламех, мой внешний вид и запах (или еще что) намекали на то, что я принадлежу к среднему классу Адской знати, являюсь «белым воротничком» среди демонов. А это значило, что, вероятно, я был выше классом, чем этот Рипраш. Ну, теоретически. При этом он был правой рукой важного и богатого торговца рабами. Эта лавка была одной из самых больших на всем рынке, длиной с футбольное поле и переполненная, как арабский базар. Он точно не чувствовал никакой нужды раболепствовать передо мной, и я решил действовать согласно такому началу.
— Говори быстрее, — сказал он. — Много работы.
— Если ты Рипраш, то у меня к тебе разговор.
Как я и ожидал, он с раздражением посмотрел на меня, но не скрутил меня, как грязный платок, хотя выглядел так, будто собирался.
— Ну говори.
— Думаю…
Вроде бы никто не обращал на нас внимания, но если мое сообщение не было таким безобидным, каким казалось, то лучше бы мне не рисковать, а передать его наедине.
— Нам надо поговорить с глазу на глаз.
Он искривил свои полные губы.
— Да мне похрен, милорд. Если вы собираетесь предложить взятку, то поговорите с моим хозяином, а не со мной. Я не буду его обманывать, даже за все богатства и за всех женщин Пандемониума.
— Нет-нет! — сказал я. — Это не взятка, это сообщение. И не для Гэгснэтча. Оно для тебя. 
Я старался намекнуть изо всех сил, разве что не двигал бровями, как Граучо, лишь бы он понял, о чем я.
— Я просто думаю, что лучше бы…
Меня прервал крик откуда-то сзади, эти голоса перекрикивали даже рев и завывания братьев Гэгснэтч. Мы повернулись и увидели тощего демона, который бежал к нам от ближайшей кучки рабочих; его уши, словно у беспокойной летучей мыши, были прижаты к голове.
— Босс говорит побыстрее, господин Рипраш! Убедитесь, что все в порядке!
— В чем дело? — кажется, у Рипраша не было других выражений лица, кроме Раздраженного и Опасного.
— Комиссар внезапно заявился. Он и его помощники повсюду суют свой нос. Они ходят от лавки к лавке и ищут кого-то.
— Комиссар Нилок? — великан был явно не рад этому имени, и теперь я был тоже не в восторге. Ушастый приспешник побежал дальше, чтобы оповестить всех на этом огромном рынке. — Во имя вымени Астарота, что же ему нужно? Старина Хлоп-и-Чирк обычно не показывается до самого конца сезона, когда приходит собирать дань.
Теперь суета распространилась повсюду: с дальнего конца рынка с важным видом к лавке направлялось несколько стражей Секты Убийц. Когда я снова быстро отвернулся, Рипраш смотрел на меня. Должно быть, он увидел панику в моих глазах.
— Ты ведь не хочешь, чтобы вас увидела Секта Убийц? — своим целым глазом он смотрел то на меня, то на Гоба, потом снова на меня. — Ты же не друг Комиссара, как я понимаю?
Я не мог произнести ни слова, потому что все, что можно было ответить, вдруг показалось мне совершенно неподходящим. Вооруженные до зубов солдаты-демоны проталкивались к лавке, были уже в паре шагов от нее. Хозяева и даже рабы замерли, никто не желал привлекать внимание, и я никак не мог убраться отсюда незамеченным. Моя бессмертная душа была в огромных руках этого демона со шрамом, и я ничего не мог с этим поделать.
— Тогда иди сюда.
Рипраш схватил меня за плечо своей гигантской рукой и затолкал в дальний угол лавки, где валялись всякие клетки. Большинство из них были пустыми, но в одной было полно рабов, чьи руки и ноги высовывались меж железных прутьев; их негромкие стоны боли не утихли даже из-за всеобщего страха, нависшего над рынком.
— Здесь грязно. Никто в своем уме не станет искать тебя здесь.
Великан вытащил огромный ключ из своего потрепанного одеяния и открыл дверь клетки, раздробил своим ударом пару костей тем идиотам, которые попытались сбежать, и засунул меня внутрь. Гоб пробрался вверх и устроился у меня на голове. Именно на голове, потому что там буквально больше не было свободного места. Клетка была размером не больше, чем старинная телефонная будка, и ее наполняли отвратительные грязные тела проклятых рабов. Они были настолько слабы, что только некоторые из них сумели издать ворчание, когда я начал протискиваться в середину. Двое или трое пленников, которые сместились из-за моего появления, были только рады подобраться поближе к решетке и относительно свежему воздуху, который окружал клетку с рабами посреди Ада.
Я неуклюже согнулся, чтобы меня не затолкали и чтобы лучше разглядеть, что происходило снаружи. Угол лавки, близкий к нам, быстро наполняли демоны-стражи, большинство из которых были размером скорее с Рипраша, а не с меня. Солдаты Комиссара двигались с грациозностью горящих водяных буйволов, снося все, что не было закреплено, на землю, наступая на все, что было закреплено, и дергая цепи рабов, которые не были заперты в клетки. Потом я услышал хруст позвоночника. Это было словно наблюдать за отрядом бабуинов, которые исследуют сооружение из веток и плоти. Правда, эти нечеловеческие монстры повернулись к нашей клетке и лишь потыкали своими копьями сидевших ближе к решетке — забавы ради.
Спустя какое-то время солдатам-демонам наскучило все крушить, и они начали понемногу покидать лавку. Я уже было подумал, что могу вполне пережить этот день, когда увидел новую группу: еще более отвратительные и более серьезные, чем их предшественники. Они тут же начали бросать и рабов, и хозяев на пол лавки. Затем вошел Комиссар.
Клянусь, еще прежде чем его увидел, я почувствовал волну холодного воздуха, а также легкий запах уксуса и чего-то гнилого; затем я увидел Комиссара, он остановился перед единственным работником братьев Гэгснэтч, который все еще стоял на ногах — это был Рипраш.
Комиссар не был одним из тех демонов, которые тратят кучу времени, чтобы выглядеть более человечными. На первый взгляд я едва мог различить, где заканчивались очертания тела Комиссара Нилока и начиналось все остальное, потому что он был густо покрыт светлыми волосами, которые буйно пробивались наружу сквозь его черную броню, из-за чего он походил на яркого и необычного морского конька, обитающего в аквариуме. В его лице тоже было что-то от морского конька: оно было длинное, худое и угловатое, но ни у одного морского конька не было таких маленьких злобных, налитых кровью глаз.
— Ну и ну, что это у нас здесь?
Нилок был ростом почти с Рипраша, но, несмотря на его броню и шлем из-за густых светлых волос, он казался хрупким, словно тонкий коралл. И все же, взглянув на отвратительно ликующее лицо Комиссара, вряд ли кто-то мог представить, какая сила могла бы побороть это создание.
— Ну надо же! Что же это? Обитатель самого дна, купающийся в дерьме, не поклоняется Комиссару Крыльев и Когтей, властителю Лугов и всех земель? Почему кто-то так относится ко мне, когда я желаю лишь добра? — Он вытянул свою насекомообразную руку, покрытую завитками волос. — Почему ты оскорбляешь меня, друг? Почему так ненавидишь своего справедливого господина?
От звука его ритмичного голоса мой желудок чуть не вывернуло наружу. Как будто кто-то содрал кожу с вашего любимого дедули, сделал из нее воздушный шарик и теперь, выпуская из него воздух, наигрывал мелодию. Я бы с радостью закопался поглубже в навоз и остался там навсегда, лишь бы это костлявое существо не заметило меня.
Но Рипраш, я думаю, был из другого теста.
— Я ждал, пока вы подойдете ближе, Комиссар, чтобы высказать вам должное уважение.
Великан стал на одно колено, но я видел, что этот Нилок не очень-то ему нравится.
— Ах, конечно, конечно. И какой раб не рискнет гневом Лорда Крыльев и Когтей, лишь бы тот не тревожил рабов его хозяина, правда? Чем это ты тут занимаешься?
Челюсть Нилока, выступавшая вперед на его лошадином черепе, раскрылась, и стали видны его слишком странные и слишком длинные, даже для такого создания, зубы. Кажется, он так улыбался.
— Что за имущество своего хозяина ты так прилежно охраняешь?
Он сделал шаг вперед, его ноги поскрипывали, когда кости терлись друг о друга.
— Что же может быть настолько ценно, чтобы рискнуть спрятать это от любимого вами Нилока? А?
Еще один шаг вперед, пока скрипящее существо не оказалось всего в паре сантиметров от клетки, где я, согнувшись, сидел с остальными запуганными пленниками. Рипраш начал подниматься, но Нилок повернулся к нему.
— Ты не будешь возражать против моей инспекции? Это важное дело, раб. Души ссылали в темную пропасть и за менее серьезные проступки, — его мелодичный голос становился все громче. — Ты же не будешь мешать Комиссару Нилоку выполнять его обязанности?
На мгновение, вопреки всему здравому смыслу, я молился, чтобы Рипраш сделал что-то ненормальное: побежал, закричал, вдарил Комиссара по его костлявому лицу, поднял бы любой шум, лишь бы мы с Гобом успели сбежать. Но потом я вспомнил, что мы находились в клетке. Даже если бы они сожгли всю лавку дотла, мы бы никуда не делись.
Глубоко из груди Рипраша раздалось недовольное урчание, но он не промолвил ни слова. Он наклонил свою большую голову и остался стоять, преклонив одно колено.
— Конечно нет, Лорд Комиссар. Наша лавка — ваша лавка.
— О, как мило, — Нилок сплюнул что-то на землю. — Тогда все отлично. Я просто подойду и взгляну поближе вот на этих, ладно?
И он подошел, распространяя запах смерти и уксуса.

ИНТЕРЛЮДИЯ

— Ты никогда мне не рассказывала, как вы развлекаетесь в Аду. 
Она перевернулась и закурила. 
— И вряд ли расскажу. Да и тебе ведь все равно нет до этого дела. Ты просто хочешь услышать что-нибудь жуткое. Но это не жутко. Не всегда, по крайней мере. И не всё. 
— Эй! Спокойнее, моя Графиня. Честно, мне просто интересно. Я любопытный парень. 
Она глянула на меня через плечо. Я не мог понять, готова ли она снова заговорить со мной по-доброму. В этом и была ее странность, насколько я понимал. Под идеальной поверхностью невозмутимости скрывалась ранимая девушка. Говорят, именно по этой причине у кошек так часто бывают гнойные раны — кожа заживает быстро, скрывая под собой зараженный порез. В этом смысле Каз и напоминала кошку. 
И все же она выглядела чертовски мило, когда вытягивалась, чтобы стряхнуть пепел в пепельницу; от одного ее взгляда я хотел снова наброситься на нее. Но даже ангелу нужно время, чтобы немного восстановить силы, так что я просто погладил ее по бедру, наклонился вперед и поцеловал ее холодную кожу. 
— Ладно, тогда я спрошу тебя, — сказала она. — Как вы веселитесь в Раю? 
Я засмеялся, но потом задумался и понял, что мне особо нечего рассказать. Рай полон многих вещей, но в их число не входит веселье. 
— Трудно объяснить. Это очень счастливое место, но счастливое не по собственному желанию. 
— Вас вынуждают быть счастливыми? 
— Что-то вроде того. Хотя нет, это устроено примерно так: представь, что ты живешь возле заведения, где готовят потрясное барбекю, и от одного только запаха еды ты все время чувствуешь себя голодным. 
— Такое не сработало бы в Аду, Бобби, — сказала она, выпуская густые облачка дыма, которые рассеивались в лопастях потолочного вентилятора. — Мы вполне привыкли к запаху жареного мяса. 
— Ладно. Но ты понимаешь, что я имею в виду? Не то чтобы в Раю мы превращаемся в каких-то зомби, просто… ну, находясь там, ты сразу становишься радостным. 
— Ну надо же, как бредово все это звучит, крылатый. Радостным? Так люди говорят о своих ощущениях во время церковной службы. 
— Слушай, не заставляй меня защищать Рай. Я все-таки не их любимчик. — Я протянул руку и нежно ущипнул ее розовый сосок. Она слегка заворчала, но это было очень мило. — В смысле, ты же не думаешь, что они бы это одобрили? Что они одобрили бы нас? 
Каз шлепнула меня по руке прежде, чем я смог снова ущипнуть ее. 
— Не уходи от темы! Ты спросил, как мы развлекаемся в Аду. Я спрашиваю тебя, как вы веселитесь в Раю. 
— В основном стараемся вернуться назад. Как можно скорее. 
Она недовольно посмотрела на меня. 
— Да ладно тебе. Я видела, что ты иногда выпиваешь. Ты же не имеешь ничего против легкого забытья. В чем тогда разница? 
— В том, что, напиваясь в баре, я делаю свой собственный выбор. Упиваться блаженством в Раю, куда я попадаю лишь потому, что меня вызвали, — это совсем другое. 
— Не знаю, — сказала она, нахмурившись. — Мне трудно посочувствовать тому, что тебя заставляют чувствовать себя счастливым против твоей воли. Я имею в виду, по сравнению с некоторыми вещами, которые я видела — типа, как людей, вовремя не поклонившихся кому надо, заживо пожирают изнутри зубастые черви, — по сравнению с этим, все не так уж плохо. — Она покачала головой. — Черт, я видела кое-что и похуже в Польше в Средние века. По воскресеньям в церкви. 
Мне пришлось признать, что это был безнадежный спор. Конечно, я не мог донести до нее мысль о том, что именно так меня беспокоило в Раю. Это было будто из серии тех приколов в Интернете — Проблемы первого мира. Только это была Проблема высшего мира. 
— Видишь, — сказала она, потом протянула руку и ущипнула меня совсем в другом месте и намного сильнее (но все равно по-доброму), — я заставляю тебя чувствовать себя счастливым против твоей воли. На меня ты тоже будешь жаловаться? Бороться за свои права? Да ты просто бунтарь, Бобби! 
Потом она нежно взяла мой член губами, а в подобных спорах это вряд ли помогает сконцентрироваться. Она обхватила его ртом. Очень-очень холодно, потом очень тепло. 
Обычно я не люблю, когда надо мной смеются. Я сам предпочитаю смеяться над другими, может, потому что я полный придурок, но я решил, что в этот раз могу и сдаться, но только ради познавательного опыта. 

Глава 15
РИПРАШ

Я мог лишь беспомощно наблюдать за тем, как Комиссар Нилок подходит к клетке. Он шаркал своими тощими ногами по земле, будто ветер разметал опавшие листья, и осматривал толпу проклятых душ своими бесчувственными глазами, напоминавшими две красные сияющие кнопки. Если я скажу вам, что мог чувствовать его запах даже среди всего зловония рабской клетки посреди Ада, то вы поймете, насколько сильно он пах, будто смесь сладостей и гнилого мяса, будто цветок-паразит, завлекающий мух в свою ловушку. Я изо всех сил сдерживал тошноту и, кажется, немного рыгнул, что, по-видимому, и привлекло его внимание. Меня почти полностью закрывали тела рабов, сидевших у решеток клетки, но эти крошечные глазки вдруг замерли на мне, и он подошел ближе. Его запах накрыл меня тошнотворной волной, а потом он раскрыл свой странный рот, и все стало еще хуже.
Две части его нижней челюсти сходились вместе так, что это было похоже на аплодирующего краба. Надеюсь, это не означало, что он голоден. Он смотрел прямо на меня. Мое демонское сердце выскакивало из груди.
— Вы хотите приобрести еще рабов, Комиссар? — Рипраш подошел к нему. — Я буду рад подобрать вам самых здоровых. Этих я еще не отсортировал.
Нилок повернулся и молча посмотрел на него, и когда Рипраш снова заговорил, в его голосе чувствовалась легкая дрожь.
— Или, если хотите, я могу помыть этих, и вы их осмотрите.
Комиссар, кажется, засмеялся, хотя этот тонкий свист мало походил на смех.
— Помоешь? А может, еще и оденешь их, чтобы они выглядели как настоящие господа и дамы? Это было бы забавно. — Он повернулся к клетке и, дабы мое сердце расплющилось о ребра, снова поймал мой взгляд. — Но должен сказать, я…
— Что здесь происходит? О, Комиссар, так это правда, что вы удостоили нас своим присутствием!
— Он чего-то ждет, — тут же произнес другой голос.
— Заткнись или я тебя уничтожу, — сказал первый голос. — Спасибо вам, Лорд Комиссар, спасибо!
Пузатая двухголовая фигура Гэгснэтча, владельца лавки грешников, двинулась к Нилоку. Одна из голов благородно и широко улыбалась комиссару, а другая выражала полное безразличие.
— Вы оказываете нам слишком большую честь! — сказала Счастливая голова.
— Всегда слишком большую, — сказала другая голова с мрачным видом, будто у мальчишки-тинейджера.
— А, наконец-то вы почтили меня своим приходом, торговец рабами.
Счастливая голова тут же поникла от угрызений совести.
— Я не знал, что это вы, Комиссар! Будьте уверены, что…
— Заткните свои рты, — сказал Нилок почти шепотом. — Оба, — наступила тишина. — Да, на самом деле вы можете кое-что для меня сделать. Мне нужны еще рабы. Отправьте мне вот эту клетку как она есть. — Нилок повернулся, но в этот раз его взгляд лишь едва скользнул по мне, затем он также осмотрел остальных бедняг в клетке. — Да, эти подойдут. Так, только не стоит их отмывать. Пустая трата песка. Они и так великолепно подойдут. — Он остановился. — Ах, да. Я вижу, что мои стражи уже со всем разобрались, а мне еще предстоит дальний путь назад. Подготовьте счет и отправьте рабов в Дом могильных гор немедленно.
Комиссар развернулся и пошел назад к выходу.
— Спасибо вам, Комиссар! — кричала Счастливая голова. — Ваш заказ для меня — это самая щедрая похвала! Вы лучший лорд среди всех земель!
— Но ты же говорил, что он самый ужасный, — защебетала Грустная голова. — Ты говорил, что он тупой, как пробка, и воняет, словно…
Я получил новые впечатления, увидев, что одна голова может так сильно ударить другую, что у той польется кровь из уголка рта. Совершив наказание и ненадолго заткнув Грустную голову, Гэгснэтч поспешил за комиссаром, изливая слова похвалы и благодарности.
Мое сердце замедлилось до ритма обычного ужаса, когда дверь рабской клетки открылась.
— Ты, — сказал мне Рипраш. — Выходи.
Остальные рабы не могли потесниться, чтобы пропустить меня, так что он просто выдернул нескольких из них, наверняка причинив им пару серьезных травм. Я пробрался к выходу и только тогда вспомнил, что Гоб остался в глубине клетки, но, когда я обернулся, пушистый малыш уже полз за мной, оставляя позади других рабов.
Прежде чем я мог что-либо спросить у Рипраша, он поднял меня и перенес в дальний угол лавки, как щенка. Он бросил меня в тесное местечко, отгороженное шкурой. Гоб улегся прямо у меня в ногах, наблюдая за Рипрашем с невероятной долей концентрации и точно размышляя о десятке отходных путей на случай, если дела пойдут плохо. Малыш был полон жизни. Раньше я думал так же и о себе, но, повстречав Гоба, я понял, что не иду с ним ни в какое сравнение.
— Вы, ребята, оставайтесь здесь. — Рипраш глянул на нас через верхнюю часть шкуры, куда я не достал бы, даже подставив коробку. В темноте его рассеченное лицо казалось выточенным из камня. Из жуткого камня. — Не шуметь!
Потом он вышел. После пары относительно тихих минут я услышал, как он разговаривает с обеими головами его босса. Если Грустную голову и напугало недавнее происшествие, то сейчас все уже прошло; я слышал, как она язвительно комментировала все, что говорила другая голова. Наконец болтовня этих троих затихла, и я услышал тяжелые шаги Рипраша, возвращающегося к нам.
— Теперь мне надо найти еще двух рабов, потому что Нилок их сосчитал и будет ожидать определенное количество. — Он снова поднял меня своими огромными руками. Потом поставил на землю и осмотрел. Клянусь, если бы он сказал мне «нюх-нюх-нюх», я бы даже глазом не моргнул. Но он подкатил к себе гигантский камень, который я не сдвинул бы даже с помощью грузовика и лебедки, и присел на него.
— Ну?
Я уставился на него, от испытанного ранее страха моя голова была пуста.
— Что «ну»? — наконец вымолвил я.
— Ты сказал, что нам надо поговорить. Теперь мы одни. Я заставил остальных заняться отправкой рабов. Так что говори.
В безмолвной молитве благодарности я на секунду прикрыл глаза. Теперь мне только оставалось надеяться, что безобидное на первый взгляд сообщение Темюэля не было кодом для чего-нибудь вроде «убей того парня, который произнесет это». Я постарался искренне посмотреть прямо в глаза Рипраша, но не мог. Все это мясо и кусок топора в голове…
— Я нездешний, — сказал я, внимательно разглядывая его массивные ноги. — Я… из других мест. Ты понимаешь, о чем я?
Рипраш слегка заворчал.
— Может, — наконец сказал он. — Может, и нет. Говори, что ты должен сказать.
— Один друг попросил найти тебя и передать сообщение. Он сказал: «Ты не забыт». Это все. Только это.
Ничего не произошло, или, по крайней мере, ничего в области изящных ножек Рипраша 63-го размера, на которые я пялился. Я поднял взгляд. Не сразу, но поднял.
Он плакал.
Я не шучу Он правда плакал. Единственная блестящая слеза катилась из его здорового глаза вниз по щеке, будто поток лавы, и застыла капелькой на его подбородке.
— Большое спасибо, — сказал он почти шепотом. Он качнулся вперед, как спиленное старое дерево, и, к моему удивлению, упал на колени, подняв свои огромные руки над головой. — Большое спасибо. Я счастлив.
Можете догадаться, что из всего этого я смог понять — толком ничего. Рипраш оставался еще некоторое время в такой позе, слезы текли по его лицу и, капая на пол, превращались в блестящие лужицы, а потом высыхали. Я начинал чувствовать себя более напуганным, чем смущенным: настолько он был тронут чем-то глубоким и личным. Раз он не превратил меня в желе за это сообщение, то мы с Гобом могли считать его почти союзником. Я сидел тихо, пока его пробирала и трясла волна эмоций. Наконец все прошло. Рипраш вытер свой здоровый глаз тыльной стороной огромной руки и снова забрался на камень.
— Было приятно это слышать. Большое спасибо вам… — Он остановился, брови поднялись в удивлении. — Я не знаю вашего имени, господин.
— Снейкстафф, — первый раз я назвал кому-то кроме Гоба свое демоническое имя и теперь ожидал увидеть, значит ли оно что-нибудь. Я лишь полагался на слово Темюэля (и тихие воспоминания Ламех), что оно никем не использовалось. Но великану оно не показалось ни знакомым, ни странным.
— Моя благодарность вам, Снейкстафф. Да пребудет с вами счастье.
Это звучало приятнее, чем все, что происходило со мной ранее, так что я кивнул в ответ.
— Ладно, что дальше?
Он посмотрел на меня как человек, которого внезапно разбудили.
— В смысле? Что вы имеете в виду?
— Я имею в виду, ты не против, если мы двинемся дальше? Мой слуга и я? Спасибо, что ты спрятал нас от комиссара, но у меня впереди другие поручения в Панде… то есть в Красном городе, а туда дорога неблизкая.
— Другие поручения? — Он смотрел заинтересованно, но не жестоким или голодным взглядом, как обычно это бывает с заинтересованными демонами. — Другие вроде меня?
— Нет.
— Жаль, что вам уже пора. Остальные были бы рады встретиться. Ваше сообщение много для них значит, — его жуткое лицо стало почти радостным. — Подождите! Мне надо доставить тех рабов комиссару в Дом могильных гор. Если вы отправитесь со мной на «Стерве» , то доберетесь намного быстрее, а на месте сможете найти подъемник. Это уж точно ускорит ваше путешествие до Красного города.
Все эти подъемы, подъемщики и стервы окончательно меня запутали, но я не собирался смотреть в зубы этому подарку от великана.
— То есть ты можешь мне помочь?
— Сделаю все, что в моих силах, — в его словах звучала странная тяжесть. — Разве вы не понимаете, что ваше сообщение значит для меня и всех моих?
Я не понимал, не совсем, но, по-видимому, оно значило много, и я собирался воспользоваться его предложением.
— Да, конечно.
— Я попрошу взамен только об одной услуге.
«Черт, — подумал я, — вот оно, начинается. — Он хочет выпить мою кровь или съесть мой глаз?»
— О какой же?
— Сегодня вы должны отправиться со мной в мое братство.
Не так плохо, как я думал.
— Конечно. Но я все-таки не понимаю. Как мы сможем добраться до Дома могильных гор быстрее, чем пешим ходом?
Он засмеялся.
— На лодке, то есть на моем корабле — на «Ворчливой стерве» . Иначе это займет сотни фонарей или даже больше. Но по широкой Кокит мы доберемся туда за девять.
«Ну, спасибо тебе, мерзкая, грязная река, —  подумал я. — Надеюсь, ты не так уж плоха». 
Очевидно, мне еще многое предстояло узнать.
Собрание братства, как его назвал Рипраш, проходило в таком отвратительном месте, что кажется удивительным, что я вообще запомнил что-то из этой встречи. Вы не узнаете, что такое канализация, пока не попадете в канализацию Ада. Казалось, она была построена из грязевых кирпичей и пахла, как… ну, вряд ли для этого можно найти подходящие слова. Если бы я не был в обличье демона, то мое хрупкое обоняние покончило бы с собой при первой встрече с этим ароматом смерти, дерьма, дерьма и смерти.
И все же плохие запахи — это ничто по сравнению с опасностью быть пойманным одним из банд Секты Убийц, которые патрулировали береговую линию, из-за чего собрания братства Рипраша всегда проходили глубоко в туннелях. Два десятка существ едва помещались на краю дренажной трубы, но мы теснились как могли, потому что даже в Аду, даже среди всех, обреченных на вечность, никому не хотелось плескаться в дерьме.
Мне действительно показалось трогательным, что все эти осужденные души и демоны, которые, по идее, должны мучить их (на встрече проклятых было раза в три больше, чем демонов), собираются вместе, чтобы прийти к чему-то большему и лучшему. А сам Рипраш, как выяснилось позже, впечатлил меня больше всех.
Было ясно, что он тут самый главный, по крайней мере, для Берега Кокит. Когда он начинал говорить, даже бедный парнишка, чье тело навечно покрылось иглами дикобраза, молчал и внимательно слушал.
— Однажды, в далеком настоящем Мире, жил парень по имени Ориджен, — Рипраш произнес его имя на ирландский манер — О'Риджен. — И у него была великая идея: никто не должен быть проклят навеки. Никто.
Некоторые новые члены собрания были явно поражены и начали перешептываться.
— Именно так, — великан говорил медленно, будто беседовал с детьми. — Даже сам Дьявол не должен оставаться в Аду навеки. Даже он может возвыситься. Подняться ввысь! И мы тоже можем.
— Но какой в этом смысл? — спросило маленькое существо с головой, похожей на осла, с которого содрали кожу. — Эти гадкие ангелы все равно отправят нас назад. Они никогда нас не выпустят!
Кто-то забормотал, выражая согласие, но Рипраш точно был профи в этом деле, и сегодня он приготовил свой самый лучший ответ.
— Если вы так считаете, — начал он, — то вам будет очень интересно услышать сообщение, которое принес мне сегодня этот парень. — Он показал на меня, и несколько существ обернулись, чтобы посмотреть. — Он передал сообщение из… — его голос перешел в шепот, но у великана даже шепот может звучать достаточно громко, — из другого места . Высшего места. Где живут ангелы, которые, как вы думаете, хотят лишь отправить вас обратно. И что же говорилось в этом сообщении? Что же было в этом сообщении, посланном из другого места, господин Снейкстафф?
Он ожидал, что я повторю сообщение.
— «Вы не забыты», — процитировал я.
— Именно! Так что подумайте. Я не утверждаю, что все ангелы любят нас, потому что это не так. Но есть некоторые, кто знает, что с нами поступили несправедливо. И если мы будем стараться, что ж, мы сможем подняться ввысь, вот увидите!
Рипраш продолжал в том же духе еще какое-то время, потом спросил, хочет ли кто-либо из братства сделать признание. Я думал, что заскучаю здесь, как на любом религиозном собрании на Земле, но я был потрясен. Первой выступила проклятая душа мужчины, похожего на имбирного человечка, только слепленного из старинной, покрытой плесенью бумаги. Он детально объяснил, что, когда он жил на Земле в Антиохии, он был вором, и, хотя он крал только еду для его голодающей семьи, римские повелители приговорили его к смерти и проклятию в Аду.
— Приятно услышать, что все мы когда-нибудь можем снова стать свободными, — сказал он медленно и серьезно. — Приятно. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы научиться вести себя правильно. То, что случилось со мной, это было несправедливо. Но когда я освобожусь, я найду того проклятого торговца, который сдал меня стражам, и мою суку-жену, которая даже не пришла на мою казнь, и всех ублюдков, которые все же пришли, и я порежу их на мелкие кусочки.
Он будто читал список покупок. Видимо, он долго об этом размышлял.
— Не уверен, что вы все правильно поняли, ребята, — мирно сказал Рипраш, когда имбирный воришка снова присел на выступ над вонючим потоком. — Это все не ради мести. Это ради того, чтобы мы смогли стать лучше , чем раньше.
— Мне бы стало лучше, если бы тот проклятый торговец сдох, — проворчал имбирный человечек, но уже кто-то другой встал, чтобы выступить. Эта проклятая душа была женского пола, хотя по ней это не сразу было понятно: ее человеческие очертания будто были созданы из переваренных спагетти, правда, на месте фрикаделек были настоящие глаза. Она поднялась, на мгновение сомневаясь, и провела мягкими пальцами по волосам.
— Вперед, дорогая, — подбодрил ее Рипраш. — Ты Дэва, верно?
Она кивнула и вроде бы немного осмелела. На ее теле появилось еще несколько глаз.
— Когда я была жива… В общем, я была очень плохим человеком. Я уверена, что заслуживаю находиться здесь.
— Что ты сделала, милая? — спросил Рипраш. Если вам раньше не приходилось видеть, как трехметровый монстр становится настоящим милахой, то это невероятное зрелище.
— Я потеряла своих малышей, — некоторые из ее глаз снова спрятались среди макаронного лабиринта или что это было. — Нет, не так. Я не потеряла их… Я расправилась с ними.
Я едва не издал удивленное бормотание, но все остальные молчали.
— Почему так случилось, дорогая?
— Я уже точно и не знаю. Я была напугана, а они были так больны, и у меня не было денег, чтобы прокормить их. Они все время плакали, хотя были ужасно слабенькими… — Она замолкла. Только несколько ее глаз теперь оставались на поверхности тела. — Я пробовала все, правда. Я продавала свое тело мужчинам, но денег все равно не хватало, а женщина, которая присматривала за ними, пока меня не было, в общем, она… она не очень хорошо за ними смотрела… — скрученными пальцами существо по имени Дэва нервно дергало себя за волосы, что, казалось, она сейчас их вырвет. — Она пила слишком много пунша, эта женщина, и однажды она оставила без присмотра мою младшую, и моя маленькая девочка упала из окна во двор и разбилась насмерть. Вернувшись домой, когда на мне все еще оставался запах мужчины, я обнаружила малышку на камнях. Эта сука, присматривавшая за ней, даже не знала, что случилось! — проклятая покачала головой, то есть тем комом на шее, который был похож на голову. — Уже тогда я знала, что попаду в Ад. А остальные были так больны, они так плакали, исчезали на глазах с каждым днем, — после долгого молчания, которое никто не нарушил, она продолжила: — Поэтому как-то ночью, пока все спали, я взяла их и утопила в реке за деревней. Это было так грустно, потому что, ведя их к берегу, я смотрела, нет ли в реке крокодилов. Я собиралась утопить их, но все равно волновалась, что их съедят крокодилы!
На этом моменте она не выдержала и смогла снова заговорить лишь спустя какое-то время. Странно было то, что все остальные проклятые и даже демоны, присутствовавшие на собрании, все они ждали продолжения ее рассказа. Там, где никто даже не удосуживался посмотреть на искалеченное существо, валяющееся на земле, или на ребенка, которого избивают или домогаются, эти адские создания терпеливо, по-доброму, ждали, пока одна из них сможет собраться с силами и продолжить.
— Конечно, они забили меня камнями до смерти, — наконец сказала она. — Даже та женщина, которая не уследила за моей младшей, даже она бросила в меня камень! Я здесь уже долгое время. Не знаю даже, сколько именно веков. Это продолжается, продолжается, продолжается… Звучит странно, но пусть я и мертва сейчас, я не осознавала, что когда-то жила, пока не услышала Рипраша, пока он не сказал о том, что когда-нибудь мы сможем возвыситься. С тех пор как попала сюда, я живу, словно крот, который снует под землей туда-сюда, все время в темноте и больше ничего не видит. Мои дети, я и не думала о них. Я не могла думать о них. Я не могла их вспомнить, потому что мое сердце сгорело дотла. Но когда я услышала Рипраша, снова все осознала. Я знаю, что моим греховным поступкам нет прощения и что я навсегда останусь проклятой для Господа… Но я смогу надеяться, что, возможно, однажды, когда настанет конец Рая и Ада, мне даруют прощение. Однажды, несмотря на весь ужас и мрак моих поступков, я смогу снова увидеть моих малышей, моих деток, чтобы сказать им, как мне жаль, что им досталась такая мать… — Она наклонила голову, подрагивая. — О, Боже! Мне так жаль! Так жаль!
Мои глаза оставались сухими, пока я сидел среди проклятых и обреченных и слушал, как она просила прощения у своих мертвых детей, но это лишь потому, что в моем теле демона не было слезных протоков.

Глава 16
ГРЯЗНАЯ РЕКА ТЕЧЕТ СКВОЗЬ СЕЙ ГОРОД

Мы с Гобом прятались в лавке Гэгснэтча, пока не зажегся второй огонь, и тогда наш новый друг Рипраш зарыл нас (аккуратно) на дне тележки под мешками с провизией для корабля и повез нас к причалу. Я видел лишь дно грубых мешков, полных высушенных червей, но не был уверен, что это хуже, чем наслаждаться видами города Берег Кокит — по крайней мере, судя по невероятному разнообразию неприятных звуков и запахов, которые пробивались даже сквозь мешки с демоническими вкусняшками.
Рипраш сам разгрузил мешки, чтобы убедиться, что нам случайно не отрубит головы кто-нибудь из его помощников, и потом поспешил с нами к шаткому трапу.
— Вы останетесь в моей каюте, — сказал он, гордо указывая на комнату с низким потолком, в которой мы бы вполне уместились, если бы с нами не вошел Рипраш. Он занял так много места, что мы как будто делили ванную комнату с горбатым китом.
Когда день подошел к концу и уже горел лишь загробный свет, работники причала ушли домой. Рипраш вывел нас наружу и показал нам корабль, будто пенсионер, хвастающийся своим чудесным садом с рододендронами. «Стерва»  напоминала что-то среднее между мусорным контейнером и японской джонкой, длинной и низкой, с парусами, которые наверняка были похожи на крылья летучей мыши, когда их поднимали. Корабль был построен из разного размера бревен, а еще был покрыт толстым слоем смолы, что делало его похожим на пережеванную лакричную конфету. Но из рассказов Рипраша я понял, что, несмотря на свой возраст и дряхлость, «Ворчливая стерва»  была самой современностью по сравнению со всеми оковами, клетками и орудиями наказания. Я попытался улыбнуться и показать, что я впечатлен, но когда смотришь на нечто с металлическими зубами, которые предназначены хватать за промежность во избежание побега… ну, как я сказал, я попытался улыбнуться.
Рипраш, видимо, понял, что я ему нравлюсь. Он проявлял свою солидарность, похлопывая меня по спине время от времени так сильно, что мои кости поскрипывали. Он также угостил меня адским ромом, который любил пить — у него был вкус желчи, смешанной с бензином и отдающей легким привкусом чистого спирта. Нет, я не спрашивал, из чего его делали или как. Рипрашу нравилось смотреть, как я пытался проглотить эту дрянь. Он развлекался, наблюдая, как я кашлял, рыгал и чуть ли не выплевывал все назад и в качестве награды поздно ночью рассказывал мне всякие истории, когда я бы лучше поспал.
Но выпивка помогла, да и истории были неплохие. В общем, по стандартам Ада, рассказы моего нового друга были очень даже милыми — о простом великане и его приключениях на рабском корабле, плавающем по просторам адского мира. По местным стандартам, Рипраш был вполне нормальным парнем. Да, он убил пару людей — пару сотен, если быть точнее, — в течение своей жизни, и он думал о проклятых душах, поток которых проходил через него, только как о потоке мяса, но как только мы узнали его получше, он перестал пугать меня, а это я могу сказать отнюдь не про каждое адское создание. Включая мою девушку.
Корабль отправился в путь перед тем, как зажглась первая дневная лампа. Рипраш выпустил нас на палубу осмотреться, когда мы уже шли полным ходом. На «Ворчливой стерве»  было так много черных парусов, что мачты были похожи на вампирские гнезда. Нагруженная клетками с рабами, «Стерва»  двигалась так медленно, что вода постоянно переливалась через планширь, а на палубе было по щиколотку грязи из реки Кокит. Но я был рад вдохнуть более приятный (относительно) воздух после душной каюты.
В ту ночь мы покидали город и плыли в темноте извивающейся, будто змея, черной реки, которая вскоре стала почти невидимой. На стенах Ада горели лишь слабые огни, из-за чего казалось, что мы путешествуем через вселенную мигающих красных звезд. Я вдруг почувствовал себя очень одиноким, гораздо более одиноким, чем когда-либо, хотя Гоб был рядом со мной — с открытым ртом и широко распахнутыми глазами он наслаждался жизнью, о которой раньше даже не мечтал. Я отчаянно нуждался в Каз и в том чувстве целостности, которое она мне давала, я жутко хотел увидеть своих друзей — Сэма и Монику, я скучал по моим любимым местечкам. Я уверен, что и с вами такое бывало, но в Аду все чувствуется иначе. Шансы, что я увижу их снова, были чрезвычайно малы. Малыш Гоб составлял мне неплохую компанию, но он не был слишком разговорчивым, а учитывая, что я собирался расстаться с ним, когда дела зайдут слишком далеко, я не хотел сейчас сильно сближаться.
Рипраш двинулся в нашу сторону и развел в стороны свои огромные руки.
— Это… это свобода, — сказал он, вовсе не обращая внимания на крики проклятых, сидящих в клетках. — Никаких повелителей, кроме ветра и прилива. Когда я почувствовал это, то впервые поднялся ввысь. Но даже тогда я этого не осознал. — Он положил свою гигантскую лапу мне на плечо: если бы он оперся на нее, то точно вдавил бы меня в палубу, как гвоздь. — Может, вы сходите со мной на еще одну встречу братства, Снейкстафф? Например, когда мы доберемся до Могильных гор?
Я пробормотал что-то неопределенное в ответ. Я не самый общительный парень в таком плане, но из любопытства спросил:
— Насколько велико твое братство?
— Ну, оно уже не так немногочисленно, как было в те дни, когда со мной впервые заговорил твой господин. Все больше и больше присоединяются к нам каждый день. И все же нас не так уж много, — кивнул он. — Но мы движемся вверх, пусть не в наших телах, но в наших мыслях.
Я так и не узнал, где он подцепил все эти оридженовские штучки, но он очень хорошо их понимал. Ориджен из Александрии был христианским ученым в третьем или около того веке; он предположил, что если свобода воли и прощение существуют, то сам Сатана когда-нибудь сможет помириться с Всемогущим и заслужить прощение. Не стоит и говорить, что церковь растоптала эти идеи, потому что считалось, что невечный Ад был бесполезен. Понятно, что большинство из тех ранних христиан не плавали веками в раскаленной лаве, иначе они бы пересмотрели эту идею; думаю, даже десяток лет постоянных страданий может изменить твердую людскую позицию.
Я был впечатлен верой Рипраша, и я говорю это, будучи убежденным циником. Гоб тоже был заинтересован, или, по крайней мере, мне так казалось, потому что он внимательно ловил все слова великана.
— Но правители Ада… Вряд ли им понравится эта идея, — наконец сказал я.
— Им не нравится, это верно.
Я не мог не думать о том, что мой непосредственный босс Темюэль затеял очень опасную игру, побуждая рядовых жителей Ада задуматься о спасении. Знало ли об этом наше начальство? Потому что этот план казался таким же революционным и опасным, как затея таинственного ангела Кифы с его Третьим путем, но я уже пытался переплюнуть их всех. Бобби Доллар пробрался в Ад, чтобы помочь с религиозным восстанием: Эфорат это вряд ли обрадует. Я, конечно, и так уже был по уши в дерьме, я переспал с важным демоном, помог сбежать ангелу, который был моим лучшим другом, ударил другого ангела по голове, когда тот выполнял свои обязанности, и потом соврал в Раю обо всем случившемся.
«Полный успех» — вот что сказали бы мои земные коллеги-адвокаты про это дело.
— На «Стерве» мы мчимся вперед, —  распевал Рипраш своим раскатистым голосом.

—  Не дадим бандитам ни цента. 
Мы пьем и смердим, но также считаем, 
Что прокатимся с твоей дочуркой. 

Ага. Чего волноваться в такой поздний час? В действительности, пока был в Аду, я задумался о том, чтобы приобрести здесь какое-нибудь милое местечко, потому что велика была вероятность, что мне вскоре придется вернуться сюда навсегда.

Глава 17
ДОМ МОГИЛЬНЫХ ГОР

Река была так ужасна и опасна, насколько вы можете себе представить, она была полна тощих пиратов на дырявых плотах и зубастых змееподобных существ размером с поезд. Но мы находились на большом вооружённом судне, а вонь и постоянный страх, что кто-то сожрет нас, компенсировали тем, что рассказывали истории о Синдбаде-мореходе.
Рипраш когда-то начинал службу у высокого рангом демона по имени Крэбспэттер и поднялся до ответственного поста в личной охране этого парня, у которого работал, пока того не порезал на кусочки в морской битве другой демон. Рипраш говорил, что место боя называлось Топким болотом.
— Старик Крэбби отправился на дно, пронзенный копьем, так оно и было, — с ностальгией сказал Рипраш, как будто рассказывал о чудаковатом дядюшке. — Может, он и до сих пор там, пытается выбраться из грязи, жадный ублюдок. Тогда я и получил это, — он дотронулся до огромной раны на своей голове. — Потом я очнулся, нагой и ограбленный, закованный в цепи с другими пленными. Победитель оставил некоторых из нас себе, а других продал, — он засмеялся. — Неудивительно, что он продал и меня. Моя голова не заживала несколько месяцев.
Но торговец рабами, который приобрел его, оценил умения Рипраша или, как минимум, его огромный размер, и поставил его в качестве надзирателя. Видимо, свобода в Аду — это спорный вопрос, и Рипраш так и не получил свою, но он заработал огромное доверие хозяина и стал правой рукой торговца рабами. Несколько веков спустя бизнесом завладел Гэгснэтч (как я понял, нельзя назвать это допустимой или легальной сделкой), и он оставил Рипраша на том же доверительному посту; с тех пор мой новый приятель и работал на Гэгснэтча. Он удивленно посмотрел на меня, когда я спросил, сколько лет назад это было.
— Сколько лет? Подобные слова ничего не значат здесь. Некоторые новички поначалу спрашивали, как давно это, как давно то, но мы понимаем, что об этом лучше не думать.
Из-за этого я задумался, как много лет Гоб оставался ребенком, снующим по узким проулкам Аваддона. Он родился в Аду, но время здесь было относительным понятием, и Гоб не помнил, что с ним происходило раньше, за исключением последних нескольких дней. Вероятно, потому что до встречи со мной его жизнь была однообразна.
Я начинал понимать, что весь Ад, включая его безвременность, был искусно создан так, чтобы все его обитатели были несчастны, насколько это возможно. Каждый день они боролись за еду и кров, но, кроме этого, все оставалось практически неизменным — или же менялось так, чтобы регулярные дозы наказания приносили еще больше страданий. Если ничто не меняется, к этому привыкают. Если же что-то изменяется, становится хоть чуточку лучше, то возвращаться к былым страданиям еще более тяжело. Так что, если вы вдруг планируете открыть свой собственный Ад, запомните этот проверенный временем рецепт: изменяйте степень наказания так, чтобы ваши жертвы не заскучали. Время от времени покажите им что-то хорошее, чтобы они не теряли надежду.
Я не мог не задуматься: вдруг братство Рипраша, Возвышенные, было лишь частью верховного плана Ада? В конце концов, как еще обеспечить годы страданий, если не помахав надеждой на лучшие времена перед носом у проклятых и обреченных? Правда, Рипраш в это не верил, а я уж точно не собирался с ним спорить. Я стал доверять ему, а ему, казалось, даже начал нравиться Гоб — насколько демонам вообще может кто-то нравиться. Гоб все время был голодный, как уличный кот, так что Рипраш давал ему понемногу еды и поражался невероятной осторожности малыша, которую тот проявлял, когда мы покидали стены маленькой каюты.
— Малыш, ты ведь на моем корабле! — вопил Рипраш. — На «Ворчливой стерве»  никто даже помочиться не сможет без моего разрешения!
Я так и не узнал, назвал ли Рипраш свой корабль в честь кого-то конкретного, но у него были женщины в каждом торговом порту. Не то чтобы я просил его рассказать мне об этом. Если вы хотите потерять интерес к сексу, то стоит провести отпуск на берегу Ахерона или даже Пенитентии, полной грязи, камней и ветхих лачуг — именно там мы остановились на второй день, чтобы запастись провизией. Портовые шлюхи выглядели, будто статисты из фильма «Атака людей-кротов», но Рипраш убедил меня, что к прибывающим судам допускали только самых красивых.
Не буду утомлять вас подробным описанием всего путешествия. С середины реки каждый Адский город похож на другой — то есть отвратителен. На третий день мы наконец увидели Могильную гору, мрачный холм из черной лавы, торчавший на Берегу Кокит, будто шишка на ноге. Благодаря естественной бухте здесь появился порт, а из-за отчаянной природы жизни в Аду он превратился в огромный муравейник из душ и демонов. На верху холма стоял замок, окруженный стенами такой же высоты, как и городские; он казался лесом из черных башен, стройных и острых, как зубы угря. На самом высоком шпиле развевалось знамя: коготь белой птицы на черном фоне. Однако это была не самая высокая постройка на Могильной горе — в центре города стояла массивная колонна, на которую будто опиралось небо. Ее было видно издалека.
— Это знамя Нилока, и этот замок с черными башнями тоже его, — сообщил Рипраш. — Мой вам совет, не приближайтесь к нему. Я расскажу вам, как пройти через город отсюда. Видите ее? — Он показал на гигантскую колонну, которая, как теперь я мог видеть, была выстроена из глиняных кирпичей, но все равно казалась выше, чем любой небоскреб. Даже теперь, когда на стенах города во второй раз зажгли лампы — это было самое близкое к дневному свету время, — нельзя было разглядеть, насколько высок был этот огромный цилиндр, потому что он простирался далеко за пределы темной невидимой крыши этой пещеры.
— Просто доберитесь туда, и возвышенный отправит вас, куда понадобится.
Я мог отправиться в сам Пандемониум, который, вероятно, находился далеко-далеко вверху. Это воодушевляло, но я все еще был слегка озадачен.
Видите ли, в течение нашего путешествия по реке мы пересекли как минимум двенадцать уровней, чего я никак не мог понять. Я не замечал, чтобы мы плыли вверх, и казалось, что черные и липкие берега ядовитой Кокит отвечали всем известным законам физики и гравитации. Но, в конце концов, мы были в Аду, и, хотя он был более реалистичным (не подберу другого слова), чем Рай, но он не был реальным. Будучи ангелом, я привык к странностям расстояния и невозможности сосчитать время в Раю, так что мне было не так уж сложно осознать некоторые понятия Ада, пусть нелогичные, но существующие. 
Кусками парусного холста я оттер с себя кое-какую грязь, ведь купаться в реке было слишком опасно. На самом деле в Аду обычные души никогда не использовали воду для купания: это было огромной редкостью. Потом мы с Гобом ждали сигнала Рипраша, что можно безопасно сойти на берег. Казалось, мы сидели там несколько часов, а малыш так мерно расхаживал туда-сюда по маленькой каюте, что мне уже хотелось ему врезать. Я начинал задумываться, что же мне делать с Гобом. Я не хотел брать его с собой в дальнейший путь, потому что мне, возможно, придется быстро уматывать из одного очень плохого места, а мне и так будет тяжело вытащить оттуда Каз, не говоря уже о том, чтобы тянуть за собой Гоба. С другой стороны, я и так далеко утащил его от знакомых мест, у меня не было ни одной монетки, чтобы расплатиться с ним, и оставлять его здесь, в Могильной горе, могло быть не менее опасно.
Вдруг меня осенило. Я оставил Гоба шагать по каюте и пошел на поиски Рипраша. Мне следовало оставаться в каюте, как он сказал, но я так загорелся идеей сделать доброе дело (я ведь ангел, то есть был им, не забыли?) и по глупости поднялся по лестнице на главную палубу.
Первым, кого я увидел, был один из приспешников Рипраша — тот самый с кошачьим телом и маленькими глазками, который изумленно пялился на меня в рабской лавке на Берегу Кокит, будто я был его давно забытым родственником. Я не мог понять, почему это маленькое грязное существо смотрит на меня с такой дерзкой фамильярностью (видите, Ад уже начал засасывать меня), так что, пока он собирался с мыслями, чтобы сказать что-нибудь, я требовательно спросил у него, где Рипраш.
— На п-п-палубе, — заикаясь, сказал Сумасшедший Кот высоким голосом. — Но я д-думаю, я думаю…
Может, я был похож на его старого дядюшку Питчфорка или кого-то еще. Хуже будет, если, несмотря на уверения Темюэля, это маленькое создание узнает это тело демона, которое мне выдали мой архангел и Ламех. В любом случае я не горел желанием разговаривать с ним и прошмыгнул мимо. Я начал спускаться вниз, когда вдруг понял, что что-то было не так на переполненной палубе. Дело было не в странных насекомоподобных существах, занимавшихся погрузкой, и не в отвратительных полуголых созданиях, которых хлестали кнутами их надзиратели. Некоторые из существ были настолько покалечены, что трудно было представить, как они вообще могут работать и тем более переносить тяжелые грузы, но во всей этой картине меня беспокоило что-то другое.
Рипраш действительно был на палубе, но его полностью окружили вооруженные демоны-солдаты, десяток или даже больше, и у всех были эмблемы Нилока — коготь белой птицы. Что еще хуже, сам Нилок сидел, опершись на спину высокого и слегка похожего на лошадь существа, и разговаривал с Рипрашем.
Нилок заметил меня так быстро, что, казалось, именно меня он и искал здесь. На мгновение я решил, что Рипраш сдал меня, и я проклинал сам себя за то, что вообще доверился демону В конце концов, именно по этой причине я и оказался в Аду.
— А вот и он, надо же! Как прелестно! — его тоненькие волоски развевались от дуновений бриза, как листики морского анемона. Нилок пнул существо, на котором сидел, и то скатилось к подножию трапа. — Рипраш только что рассказывал мне о вашем невезении, лорд Снейкстафф! Надо заметить, вы забрались далеко после такого мерзкого обмана.
Я замер наверху трапа.
— Обмана. Конечно…
Рипраш повернулся ко мне и в его взгляде, как я понял, была молчаливая мольба, но когда большая часть лица у существа изуродована, то трудно быть точным.
— Да, я рассказал ему, как вас предали и оставили на нижних уровнях ваши враги. — Он повернулся к Нилоку. — Снейкстаффу нужно лишь добраться до возвышенного, лорд Комиссар, и тогда с ним все будет в порядке.
Нилок издал свой свистящий смех.
— Конечно, конечно, но сначала он должен прийти ко мне в Дом могильных гор, отдохнуть и рассказать о своих приключениях! — его слова звучали почти искренне, но даже если бы я ему поверил, то точно не захотел бы идти куда-либо с этим нечеловеческим созданием. — Я уверен, у вас давно не было нормального обеда, Снейкстафф, правда? Разных деликатесов? И я позабочусь о том, чтобы вам выдали нормальную одежду. Будучи голым, как эти проклятые, вы не скоро доберетесь назад в Пандемониум. В столице будут ужасно осуждать.
— Это очень мило с вашей стороны, — сказал я слегка хриплым голосом, чтобы добавить в него оттенок обыденности. — Но вам незачем беспокоиться о таком создании, как я, лорд Комиссар. — Кем бы ни был Нилок, он явно имел более высокий статус, а значит, я никак не мог отвертеться.
— Чепуха. Где именно в Красном городе вы живете?
— Блистер Роу. Это рядом с площадью Дис Патер. — Я был рад, что Ламех подсказала мне ответ. Я не мог не задуматься, действительно ли это место существовало. Может, я смогу использовать его в качестве убежища, когда доберусь до Пандемониума. Если я доберусь до Пандемониума.
— Восхитительное местечко! Я буду рад позволить вам отплатить мне за мое пустячное гостеприимство, когда я в следующий раз отправлюсь в нашу огромную столицу. А теперь идем, отважный путешественник Снейкстафф! Вам не помешает ночь в моем жилище после такого долгого плавания и таких утомляющих приключений в глубинах.
Я успел лишь быстро обменяться с Рипрашем парой слов шепотом. Я умолял его присмотреть за Гобом, и он пообещал, что позаботится о нем, по крайней мере, до тех пор, пока не сможет вернуть его мне — хотя я рассчитывал на другое.
— Мы еще увидимся, Снейкстафф, — пророкотал великан. — В этом можешь не сомневаться.
Я не был так в этом уверен. Я попрощался, стараясь звучать по-деловому, потому что маленькие красные глазки Нилока наблюдали за нами.
— Ты был добр ко мне, — тихо сказал я ему. Великан нахмурился, и я понял, что ему незнакомо такое слово. — Ты не причинил мне вреда, наоборот, ты оказал мне добрую услугу. Я запомню это.
Сердце будто застряло у меня в горле, и оно было единственным, что удерживало внутри мой скудный и омерзительный завтрак. Я пошел вдоль палубы за грохочущим впереди комиссаром. Он указал мне на грузовую платформу, уже загруженную клетками с рабами, которую переносили другие рабы — они лишь тихо застонали, когда я добавил свой вес к их грузу. Потом вся процессия последовала за Нилоком вверх по извилистой дороге через трущобы Могильных гор, направляясь к крепости с высокими башнями на вершине холма.

Мое первое впечатление от Дома могильных гор: я каким-то образом выбрался из Ада и попал прямо на центральную аллею Шорлайн, заброшенного и полуразвалившегося парка развлечений в Сан-Джудасе. Крепость Комиссара возвышалась, будто нарост, на вершине холма и казалась не столько замком, сколько нагромождением игрушечных кубиков, собранных воедино огромным заскучавшим ребенком. В тусклом красном свете адских фонарей было трудно разглядеть точно, но казалось, что стены замка и нижняя часть башен были раскрашены широкими разноцветными полосками, спиралями и другими странными узорами. К проходу вели широко раскинувшиеся в хаотичном порядке сады, которые, кажется, были полны полусгнивших трупов, закопанных по пояс в твердую землю, окутанных вьющимися стеблями и колючими шипами так, что было трудно сказать, где заканчивалась листва и где начиналось тело. Когда я увидел, как одно из них дернулось, а из его изуродованного рта вырвался безмолвный крик о помощи, я вспомнил, что в Аду ничто не умирает.
— О, — сказал Нилок, увидев, куда я смотрю. — Вам нравится? В этих краях так сложно приспособить для чего-то слуг, когда они становятся слишком дряхлыми для работы. Я мог бы продать их, но вряд ли бы много получил. А так они продолжают служить мне.
— Прекрасно, — сказал я, и это единственное, что я мог выговорить, едва сдерживая тошноту. Хуже всего было то, что все эти человеческие кустарники пытались повернуться, чтобы привлечь внимание Комиссара, проходившего мимо. Они широко раскрывали рты и выпучивали глаза (если они у них еще оставались), стараясь заставить свои разложившиеся тела снова умолять Комиссара о пощаде. Но Комиссару не было до них дела.
— Видели вот этого? — спросил он. — Мой бывший дворецкий, — он указал на нечто, что я бы и не заметил, потому что это создание даже не двигалось. Видны были лишь намеки на очертания лица и конечностей. — Он уронил целую бутыль слез девственницы, — куст склонился под тяжестью каменного сосуда размером с шину грузовика. — Я сказал ему, что когда он наберет достаточно новых, чтобы заполнить бутыль, то получит свою старую работу.
Малая вероятность появления поблизости каких-либо девственниц, плачущих в огромную каменную бутыль и заполняющих ее, явно развеселила Нилока. Когда я прошел мимо дворецкого, то понял, что был не прав: он все же двигался, слегка дрожа под весом огромного камня, будто на него дул легкий ветерок, но никакого ветра на самом деле не было.
Мы добрались до главных ворот: огромная железная решетка с двумя статуями демонов по бокам открылась, как только мы подошли ближе. За воротами начиналась необычная ухабистая тропа, которая метров через двадцать упиралась в огромную черную дверь.
— Вы босиком? — спросил меня Нилок. Выбежало несколько слуг, спеша помочь Комиссару освободиться от его странного насекомоподобного коня. — Конечно, ведь ваши враги забрали всю одежду и обувь. Но все в порядке, в порядке! Дом должен узнать, где вы побывали, чтобы оказать соответственное гостеприимство. — Он указал своим странным тощим пальцем, и завитые усики на его руке слегка затрещали. — Вперед, мой друг Снейкстафф, заходите. Вперед по тропе.
Я пошел. Тропа была посеревшей, как пропавшее мясо, и по ощущениям была такой же: вязкой и пружинящей под моими стопами. Чувство было неприятное, но не самое ужасное, по крайней мере, казалось таковым, пока я не дошел до середины, где почувствовал, что мои ноги становятся влажными. Еще через пару шагов я уже хлюпал по щиколотку в какой-то жидкости. Тропа будто прилипала к моим ногам каждый раз, когда они касались земли. Все это напоминало что-то, но я не мог понять, что, но потом ступил на крыльцо.
Язык. Я шел по гигантскому языку! В конце моего шествия я чуть ли не прыгнул вперед, чтобы побыстрее сойти с него. Когда я обернулся, то увидел бороздки посередине, маленькие выпуклости, которыми он ощущал мой вкус, блеск слюны, которая все еще не высохла. Я изо всех сил старался не упасть от омерзения.
Рабы Нилока сняли с него обувь, и пока он шел по тропе ко мне, все его усики мягко покачивались, а он бормотал всякие нежности существу:
— Да, моя голодная красавица! Тебе нравится? Еще как нравится! Я наступил на него — визжал под моей стопой, будто щенок. Вкусно? Да, между пальцами.
Я отвернулся. Упомянутые пальцы напоминали покрытых панцирем червяков, извивавшихся на мягкой серой поверхности языка, и Нилок все время останавливался, чтобы тропа насладилась ими. Ни одному нормальному человеку не стоит видеть такое.
Нилок позвал меня в дом. Бежать уже было поздно, так что я вошел. Холл был хаотично угловатым и полным теней. Мимо нас пробегали существа, на которые я даже не хотел смотреть.
— Почему так темно? — спросил Нилок лишь слегка угрожающим тоном, но несколько рабов, маленьких, будто обезьянки, тут же начали крутить колеса, встроенные в стену. Полупрозрачные сферы начали светиться, а большинство крохотных рабов тут же спрятались.
— Что скажете? — спросил Комиссар. Рабы снимали с него броню. Я отвернулся, не желая разглядывать жуткое тело Нилока. — Мои фонари не хуже тех, что светят в Красном городе, признайте. Из глубин холма идет газ, который и подпитывает пламя. Именно поэтому я устроился здесь. Когда все фонари Ада гаснут, в Доме могильных гор все еще горит свет! Его видно за многие мили отсюда!
Его рабы отошли. На Нилоке теперь было надето нечто вроде потника, который кладут под седло верблюдам. Эта бесформенная черная штука, видимо, была домашним платьем, покрытым пятнами то ли в качестве узора, то ли в виде последствий завтрака Нилока. Это одеяние закрывало все его тело, будто под ним скрывалось что-то жуткое.
— А теперь идем, дражайший, — сказал он. — Вы отобедаете со мной, дорогой Снейкстафф, даже не смейте отказываться. После скудного питания на рабском корабле вы будете рады увидеть то, что найдется на моей кухне!
Меня проводили в низкий, вытянутый зал. Огромный стол был сделан из цельного камня, в котором виднелись отверстия — как я понял, для водостока. Парочка дряхлых на вид рабов проводила меня до моего места, которое фактически было каменной глыбой у стола. У Нилока было более замысловатое сиденье, похожее на табурет с балдахином, железными оленьими рогами, которые в точности повторяли изгибы усиков Комиссара, теперь спрятанных под его халатом. Странные существа вжимались в стены: одни похожи на вывернутых наизнанку ящериц, другие бесформенные, как амебы. Как оказалось, некоторые из них были прислугой, некоторые значились в списке обеденного меню, но все они явились в зал по первому зову Нилока.
С помощью рабов Комиссар вскарабкался на свой табурет и уселся в нем, будто в седле, из-за чего теперь находился на высоте в два моих роста. Казалось, ему это нравится, потому что его выпирающая челюсть клацала с явным удовольствием.
— О, да! — воскликнул он. — Как же хорошо быть дома! А теперь накормите нас! Несите самые лучшие деликатесы! Ваш господин вернулся, и у него сегодня гость!
Не буду подробно рассказывать о еде. Ни за что. Все блюда еще проявляли признаки жизни, но я бы не съел их даже мертвыми, будь у меня выбор. Но мне оставалось лишь улыбаться и делать вид, что я наслаждаюсь хрустом маленьких барахтающихся ножек у меня во рту и хныканьем какого-то существа, которое явно не желало быть съеденным. А что же десерт? Даже будучи залитым соусом и поджаренным на огне, десерт тоже оставался живым. Нилок требовал, чтобы я отведал его, пока существо еще не перестало кричать.
Меня спасло лишь тело демона, в котором я находился, потому что ему, вероятно, были по вкусу все эти мерзости. Я же с трудом сумел проглотить пару блюд и заранее знал, что всю свою жизнь, пусть и короткую, буду стараться забыть этот обед.
— А теперь, мой друг, — сказал Нилок, когда последняя тарелка с дергающимися существами опустела, — вы должны рассказать мне о пути, который вы преодолели после того, как вас похитили. — Он жестом указал ближайшему рабу налить в мой стакан нечто комковатое вроде подливки. — Должно быть, вы видели прекрасные места в Аваддоне. Вы были у Гнойного фонтана? Путешественники из многих нижних и высших уровней прибывают в Аваддон, только чтобы увидеть его! Прелестно!
Я изо всех сил изображал рассерженного титулованного демона, жалуясь на свою непредусмотренную поездку в глубины. В вопросах Нилока сначала проскальзывало сочувствие, но спустя некоторое время я начал думать, что он пытается подловить меня, находя мелкие несоответствия и требуя объяснить их.
— Видите ли, — сказал он, когда я смущенно закончил отвечать на один из его вопросов, — здесь творится кое-что неладное, мой дорогой, да-да. По всей видимости, в Ад забрался чужак , воспользовавшийся одними старыми, давно забытыми вратами.
— Чужак? Забрался в Ад? — мне вдруг стало трудно говорить, несмотря на отсутствие маленьких пинающихся существ во рту — впервые за последний час. — Кто же?..
— Кто так груб, чтобы без стука врываться на наши прекрасные земли, посланный Сами-Знаете-Кем? — Он пристально посмотрел на меня. Если бы его маленькие красные глазки могли моргать, то сейчас моргнули бы, но вместо этого они застыли, будто капельки красной краски. — Я не могу сказать больше, но я уверен, что вы можете, мой дорогой Снейкстафф? — его глаза потемнели. — Разве не так?
— Но я же сказал вам, что ничего не видел!
— Полно вам, мой нежный и хрупкий друг. Хватит отговорок. Я более чем уверен, что вам есть чем поделиться, и именно поэтому я назначил вам встречу с придворным шутом, Зеленозубом. Он развеселит вас и вытащит всю правду. Заходите, господин Зеленозуб, я знаю, вам не терпится приступить! — позвал он его. — Мы готовы к вашему выходу.
Через одну из дверей нечто проковыляло в зал. Оно было лишь с половину моего роста, но крепкое, мускулистое и гладкое, словно амфибия. У существа не было глаз, но было много острых зубов болотного цвета. Чуть ли не полный рот зубов. Когда оно подошло к Нилоку, он наклонился, чтобы приласкать его своей когтистой рукой, будто это был домашний любимец. Когда оно двигалось, раздавался слабый звон невидимых колокольчиков. Хоть он и был шутом, мне вовсе не хотелось смеяться.
— Видите ли, — певуче продолжил Комиссар, — я обещал малышу Зеленозубу, что принесу ему новые игрушки с рынка Кричащего мяса. Да, мой дорогой болван, я обещал . Он жаждет опробовать их, а по вашему поведению во время обеда я предположил, что вы не любите боль. — Нилок поднял руку, заглушая мои отчаянные протесты. — Нет-нет, не глупите, мой дорогой. Я уверен, вы спешите разубедить меня, но мы не сможем начать сегодня, когда вы так устали после долгой дороги. Это убьет всю пикантность ситуации, верно? Усталая плоть — нечувствительная плоть. — Он поднял руку. Меня тут же окружили обгоревшие обезьяны. Их грубые пальцы сомкнулись на моих руках, и они подняли меня с моего сиденья. — Мы начнем, когда загорятся утренние лампы, а может, немного раньше, — сказал Нилок. — Давно я не вел беседу под руководством любезного Зеленозуба. Это будет прекрасный день, — Комиссар погладил существо, и оно оскалило зубы в ухмылке так широко, что его голова чуть не отвалилась. — Так значит, до утра. Отведите его в комнату.
Меня потащили в глубь Дома могильных гор мимо плачущих животных и изуродованных слуг с пустыми лицами, а потом приковали к стене в сырой каменной комнате. Факелы слуг отражались от разных жидкостей на полу и стенах, среди которых была и кровь. Прежде чем мои захватчики ушли, я услышал хрип из соседнего помещения, пронзительный и резкий звук, который явно не был человеческим. Я был полностью уверен, что его издавал еще один гость, которого Комиссар и его дружок Зеленозуб готовили к разговору.
Дверь закрылась. Я услышал звук тяжелого затвора. Я дергал цепи, но едва мог сдвинуть их с места, не говоря о том, чтобы разорвать их. Без факелов комнату наполнила темнота, практически абсолютный мрак.

Глава 18
СМЕРТЕЛЬНАЯ ТЕМНОТА

Конечно, я боролся. Да, черт возьми, боролся. Я налегал на цепи, пока все мои мышцы и нервы не напряглись до предела, но оковы были слишком крепки и прочны даже для силы, заключенной в теле демона. Я пытался вытащить руки из оков, и хотя я тащил, пока металлические наручники не содрали кожу с моей серой плоти, я все равно не смог вырваться. Если бы я мог откусить себе большие пальцы, чтобы освободиться, то пошел бы на это — так сильно было мое отчаяние, потому что я знал, что Нилок и его шут-мучитель вытащат из меня мое настоящее имя и цель моего визита уже через час после начала пыток, а затем я почувствую настоящую боль. Но мои руки были разведены в стороны и закреплены слишком далеко от моего рта. Мои ноги были свободны, но нижняя часть тела вряд ли может куда-то уйти без верхней.
Я был поражен, истощен и, кажется, истекал кровью, когда услышал, а может, почувствовал шепот в своей темнице.
— …И пусть все его труды будут погублены, и его мерзкий позор следует за ним повсюду.
— Кто здесь? — не буду рассказывать о жалкой дрожи в моем голосе. — Кто это сказал?
На миг воцарилась напряженная тишина, но потом я услышал его снова, в этот раз немного громче.
— Ты… ты слышишь меня? — голос был женским или казался таковым, но в Аду все не то, чем кажется.
— Ты кто? — спросил я. — Где ты?
Был ли это еще один заключенный в соседней темнице? Или еще одна хитрая пытка от Нилока?
— Кто я? Хороший вопрос. — Я практически чувствовал ее горькое изумление. — Я была Пауком сердец, любимицей Комиссара, — снова нечто похожее на усмешку, грустную и не совсем здоровую. — Но после меня появилось еще немало любимцев. Если осмотришься, то увидишь, что от них осталось.
— Ничего не видно, тут слишком темно.
— Все равно от них мало что осталось. Кучка костей в углу. Правда, большинство уже растащили. Этот мерзкий шут Нилока получает все остатки, но плохо за ними следит.
Я даже не хотел думать об этих костях.
— Ну а ты? Ты где?
— Среди костей.
Не сразу, но я понял.
— Ты… ты мертва.
— Здесь никто не умирает, дурачок. Если бы они хоть прибирались тут, я могла бы продолжить свои страдания в другом месте. Но я застряла в этой комнате и уже не помню, как долго я здесь.
Призрак. Она была призраком или чем-то вроде того; таких я в Аду еще не встречал. Ее тело было покалечено, почти уничтожено, но ее душа или дух все еще находились в комнате, где она была убита. А сестры Соллихалл думают, что застрять в кофейне — это плохая участь!
— Ты можешь помочь мне? — спросил я. — Если сможешь, то я в ответ помогу тебе.
— Я ничего не могу сделать, — после этого последовала долгая пауза. — Но как? Как ты можешь помочь мне?
— Скажи ты как. Если бы я был свободен, то унес бы твои кости из этой комнаты. Это помогло бы?
— Может быть, — на мгновение мне показалось, что в ее бестелесном шепоте прозвучали новые нотки, но когда она заговорила вновь, в ее голосе звучали угнетенность и безнадежность. — Но это неважно. Я могу достать для тебя ключ. Конечно, я не могу заставить раба освободить тебя. Милостивый Дьявол, думаешь, я бы оставалась здесь, если бы могла что-нибудь сделать? — по комнате пронесся такой сильный порыв ярости и ненависти, что я его даже почувствовал. — Если бы я могла, то Нилок давно бы стал моим пленником. Каждый день он бы горел в огне, пока не лопнули бы его маленькие красные глазки. Я бы связала его так, что его усики впились бы ему в плоть. Я бы разорвала его на кусочки. Я бы вырвала его яйца и сжевала бы их, как виноградины…
Мои цепи загремели, когда я припал назад к стене. Я разделял ее ненависть; будучи пленником в Аду, ненавидеть было легко. Но нам обоим от этого не было легче.
Сердце паука наконец затихло, став легким шепотом. Долгое время мы молчали. Мой разум кипел, но все мысли, будто крысы в лабиринте, вели в тупик.
— Пол, — вдруг сказала она.
— Что? — взволнованно спросил я.
— Пол. Я видела, как тебе почти удалось освободить руки из оков. Пол скользкий из-за крови и слизи. И не только моей. Десятки других были убиты здесь, и рабы так и не вымыли пол.
— И что?
— Попробуй смазать запястья. Может, так руки смогут проскользнуть.
Я уже собирался сказать ей, что не смогу дотянуться до пола, когда осознал, что по щиколотку стою в этой самой дряни, о которой она говорит. Я поднял ногу так высоко, как только мог, и услышал, как что-то неприятное капает с моих пальцев и брызгает на пол. Я попробовал снова и сумел согнуть колено, поднять ногу почти до уровня пояса, но все равно далеко от моих оков. Я дернулся, пытаясь брызнуть этой жуткой смесью себе на запястья, но попал лишь на грудь и плечо. Я попробовал снова. И снова.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем расшатался болт и открылась дверь, но я так долго находился в кромешной тьме, что даже свет от факела ослепил меня. Раздался легкий звон. Это был мучитель — то есть шут Нилока — Зеленозуб. Покрытое бородавками существо подошло поближе, чтобы рассмотреть меня; его рот был полон острых и ядовитых зубов, будто ловчая яма. Шут был небольшого роста, но его маленькие ручонки и ножки были крепкими, как у гориллы, и хотя он едва доходил мне до пояса, я ничуть не сомневался, что он был сильнее. Я сжимал кандалы разодранными руками и все думал, когда же оно заметит, что они уже не сковывают мои запястья.
— Ну что, готов? — спросило оно странным плаксивым голосом. Я все еще не мог разглядеть его глаза, но точно знал, что шут меня рассматривает, в особенности мои окровавленные руки — он трогал мою кожу и облизывал свои холодные шишковатые пальцы.
— Пытаешься освободиться? Конечно, конечно, но не калечь себя слишком. А то испортишь всю прелесть того, что нам предстоит. — Оно протянуло руку и погладило меня по груди. Даже несмотря на всю боль, я вздрогнул и отступил назад, почувствовав его липкое прикосновение. — О, нет. Не бойся. Вместе мы сделаем доброе дело. Вместе мы создадим нечто прекрасное.
Наконец Зеленозуб заметил, что оковы соскочили и я поддерживал их руками. Все еще не видя глаз, я услышал, как он изумленно раскрыл свой зубастый рот. Я не дал этому жуткому существу поднять тревогу, ударив как можно сильнее туда, где, как я думал, будет больнее всего — где-то между ногами и грудью. Шут уронил факел; пламя заколебалось, но не погасло. Существо споткнулось и упало на спину, хрипя, как я надеялся, от сильной и мучительной боли. Я кинулся на него и начал подпрыгивать на нем вверх-вниз, не обращая внимания на хруст костей под моими пятками — ведь я не знал, насколько он на самом деле силен. Когда его тело деформировалось настолько, что я уже не мог на нем ровно стоять, я спрыгнул на пол и стал добивать его, пиная по голове и груди.
— Теперь он не причинит тебе боли, — сказала Паук сердец. Ее голос звучал так, будто ей понравилось все, что здесь происходило. — Он еще долго никому не причинит боли.
Но во мне кипела бешеная ярость, которая не отпускала меня, и я продолжал избивать изуродованное тело. Я нанес ему еще пять-шесть ударов и в полумраке увидел тусклые брызги жидкости — мне понравилось, как они выглядели. Когда я остановился, то не мог отдышаться, а сердце стучало, будто станок, работающий на полную мощность, но я хотел лишь избить его еще сильнее. Нахождение в Аду неслабо влияло на меня.
На поясе шута я нашел ключ, а также нитку маленьких колокольчиков и набор острых предметов, которых хватило бы, чтобы усадить в тюрьму целую уличную банду. Я вытер грязь с факела, и пламя снова стало ярким. Я собрал кости Паука сердец, все еще покрытые обрывками плоти, положил их в связанный узелок и перекинул его через плечо. Кости застучали, когда я двинулся к выходу в темный коридор. Клянусь, это был радостный стук.
Паук сердец заговорила прямо мне в ухо, от чего я слегка подпрыгнул.
— Если бы только мы могли сделать то же самое с Нилоком… Но он слишком силен.
Я не горел желанием снова встречаться с хозяином дома.
— Просто скажи мне, куда идти. Как мне выбраться?
— Иди вниз. Как у большинства младших лордов Ада, в берлоге Комиссара Крыльев и Когтей есть множество входов и выходов. Иди вниз к котлам. Вниз.
Она повела меня вниз, через несколько подземных этажей. Даже посреди адской ночи из-за дверей раздавались звуки, и я молился — да, молился, — чтобы не увидеть то, что творилось по ту сторону. Дом был настоящим лабиринтом, и когда мы добрались до самого нижнего, по словам Паука сердец, уровня, Нилок или его рабы должны были обнаружить оставленный мной беспорядок, и особенно любимого шута Комиссара.
Нижняя комната была похожа на римские катакомбы: бесконечные каменные арки и гигантские трубы, будто сделанные из обожженной глины и подсвеченные шаровыми фонарями, которые я уже видел в холле дома. Зрелище было практически обыденное, словно мы находились под станцией метро или каким-то другим урбанистическим сооружением, правда, трубы были вздутыми, а на стенах кровью были выведены слова проклятий — вероятно, кровью рабов или пленных.
— Дыхание подземелья, — сказала Паук сердец, когда я спросил, что переносят эти трубы. — Именно с их помощью работает свет и все аппараты в доме Нилока.
Видимо, тот самый вулканический газ, которым он так хвалился; бесконечное топливо, которое сделало Комиссара могущественным лордом в этих центральных уровнях Ада.
Теперь я слышал, как сверху доносятся звуки: крики и топот. Я знал, что времени остается немного, так что Паук сердец повела меня дальше сквозь лабиринт туннелей и труб. К сожалению, она не так уж хорошо разбиралась в этом нижнем уровне, так что я начал ходить кругами и из-за этого все больше волноваться. Нилок, должно быть, уже обследует дом и скоро пришлет кого-нибудь и сюда. Расстояния между фонарями становились все больше, и если бы у меня не было факела, я бы точно заблудился.
— Туда! — сказала Паук сердец, когда мы повернули за угол. В конце прохода стояла старинная деревянная лестница, которая вела вверх к вертикальному туннелю. — Этот проход выведет тебя наверх в сад. А там ты найдешь выход и сможешь сжечь мои кости. Тогда я снова обрету свободу.

Слова Паука сердец подкинули мне идею. На полу я нашел кусок отколовшегося камня и поднял его. Вытянувшись как можно выше я разбил им светящийся шар в конце коридора. Потом побежал назад по проходу и быстро разбил еще шаров десять.
— Что ты делаешь? — спросила Паук сердец. — Еще мгновение, и Нилок со своими уродцами доберется сюда. Они разорвут тебя на мелкие клочки. Нельзя больше ждать. Надо уходить отсюда, иначе мне никогда не быть на свободе!
Возвращаясь бегом назад, я слышал, как из разбитых фонарей, шипя, выходит газ. Это был не веселящий газ со странным запахом, но я был более чем уверен, что и этот может нанести мне вред, так что я поспешил к лестнице и полез вверх. Там я обнаружил, что мне преграждает дорогу ржавый железный люк, но он не был закрыт полностью, и я смог его сдвинуть — правда, не без ущерба для моего и так помятого и окровавленного тела демона. Когда я выбрался в относительно ярко освещенный сад, то закрыл крышку люка и сел на нее сверху. Неподалеку из Дома могильных гор доносились громкие крики, и я знал, что времени у меня нет, но, несмотря на укоры и ворчание Паука сердец, я продолжал ждать.
— Он уже идет! Он найдет тебя! Его псы сожрут твои кости… и мои тоже!
Я не обращал на нее внимания. Она была в ярости, но я не двигался.
— Ты просто дурак! Что же ты делаешь? Ты хоть понимаешь, что?..
Где-то вне поля моего зрения скрипнула входная дверь и кто-то начал закрывать засов. Это, вероятно, означало, что Нилок закончил обыскивать дом или же решил, что вряд ли я все еще мог оставаться внутри. В любой момент он мог выскочить со своими рабами и солдатами, и зубастыми уродцами — жутких существ в его доме было полно. 
— Предатель! Ты обрекаешь себя на верную смерть!
Когда голос Паука сердец стал так полон отчаяния, что и Комиссар мог бы услышать эти высокие нотки, я повернулся и снова открыл люк. Раздался скрежет ржавого металла о металл, крышка едва поддавалась, что мне нужно было лишь немного приподнять ее. Я протолкнул факел внутрь и снова закрыл люк, а потом побежал по каменному саду, направляясь в укрытие к аллее окаменевших деревьев.
Земля затряслась. На мгновение все пространство передо мной засияло от взрыва огненно-яркого света: загоревшийся газ пробился через крышку люка, подняв ее своим порывом высоко вверх, будто налетевший торнадо. Падая вниз, она чуть не ударила меня, приземлившись рядом и зарывшись глубоко в землю; затем земля снова загрохотала, и из половины окон Дома могильных гор вырвались клубы пламени.
Паук сердец была слишком ошеломлена, чтобы говорить, но когда я пополз назад к люку, она начала умолять меня не упустить этот шанс. Я даже не был уверен, что она поняла, что это я устроил взрыв. Языки пламени вырывались из туннеля, будто все катакомбы были полностью в огне. Земля подо мной шумела и тряслась. Когда я поднялся, то увидел, что одна из стен Дома могильных гор обрушивалась вниз каменной лавиной. Из уцелевшей части дома слышались крики. Паук сердец была права: мне не стоило больше здесь задерживаться.
Я снял с плеча связку с ее костями и бросил их в туннель. Я услышал крик Паука сердец:
— Предатель! Ты предатель! Я наложу на тебя…
И затем она замолкла, а ее кости падали все дальше вниз по туннелю — теперь она поняла, что на самом деле происходило.
— Ах! — вздохнула она, словно тонущая женщина, наконец сумевшая вынырнуть на поверхность. Пламя выжгло ее останки дотла, и она ушла.
— Да, я сделал это, — сказал я, хотя вокруг не было других собеседников. — В конце концов, уговор есть уговор.

Я шел прочь от дома, а любопытные очевидны сбивались в сады и к замку Комиссара, в ужасе разглядывая пламя, возвышающееся над Домом могильных гор. В основном это были демоны. Что интересно, ни один из них не спешил на помощь, они лишь смотрели, как рабы Нилока боролись со всепожирающим огнем. Хозяина рабов не было видно, и я не собирался торчать здесь еще дольше, чтобы узнать, выжил ли Комиссар. Я сомневался, что одного из верховных служителей ада может убить огонь. Проблема была в том, что вокруг собралось столько демонов и проклятых, что, когда Нилок выберется наружу в поисках отмщения, кто-нибудь наверняка запомнит, что видел меня.
Один из очевидцев, существо с бесцветной головой свиньи на вытянутом теле, словно у баскетболиста, начал преследовать меня, когда я попытался осторожно выбраться из толпы.
— Эй, ты! — крикнул он. — Ты, раб! Остановись — или я убью тебя!
Моя грязная, опаленная и кровавая нагота казалась достаточным камуфляжем, по крайней мере, для этого идиота. Но увидев его в этом длинном черном одеянии, я кое-что придумал.
— Как наш любимейший Комиссар? — спросил он. — Он в безопасности? Передайте ему, что его верный торговец Троттер осведомлялся о его здоровье.
Я усердно закивал и показал ему, чтобы он следовал за мной. Он согласился, вероятно, в надежде, что я проведу его к самому Комиссару, и он сможет заняться целованием его задницы в такой нелегкий момент. Когда мы скрылись из поля зрения других зевак, я поспешил вперед через вьющиеся сады. Человеческие кустарники продолжали стонать, тщетно пытаясь отряхнуть падающий пепел со своих листьев. Когда мы добрались до люка, я изо всех сил старался не замечать жар от раскаленного металла. Пламя утихало, но не потухло совсем, а от горячего воздуха, вырывавшегося из трубы, моя кожа покрылась волдырями.
— Смотрите! — сказал я. — Смотрите, господин, смотрите!
Троттер шагнул вперед, его любопытство явно перебарывало осторожность. Он стоял почти на самом краю, вытягивая вперед свою свиную голову на длинной шее, чтобы рассмотреть получше. Я наклонился над туннелем, будто пылающий жар вовсе не причинял мне боли, и попросил снова:
— Посмотрите!
Когда он наклонился достаточно далеко, я толкнул его с такой силой, чтобы, падая, он точно сломал себе шею. Он попытался сделать вдох, но я бил его головой о край люка снова и снова, пока он не перестал сопротивляться; затем содрал с него одежду своими кровавыми изуродованными пальцами. Тело Троттера было серым, неприятным и шишковатым, как я и ожидал. Может, я должен был почувствовать жалость к нему или осознать, как ужасно я поступил, хладнокровно убив его и все такое (то есть сильно изуродовав его, ведь в Аду никто не умирает), но я ничего такого не ощущал. Я не чувствовал, что осталось достаточно от меня . Я лишь знал, что мне надо выбраться отсюда и направиться на поиски возвышенного. Моей целью уже было не просто добраться до Пандемониума и сделать задуманное, не попавшись, хотя это будет в сотню раз сложнее, раз теперь в Аду повсюду искали чужака. Нет, мне было кристально ясно, что я должен найти Каз и выбраться из этого места, наполненного нескончаемыми ужасами, прежде чем я окончательно сойду с ума.

Глава 19
НА ПУТИ ВНИЗ

Хорошие новости заключались в том, что сооружение Возвышенного было видно практически из любой точки Дома могильных гор. Были и плохие новости: хоть я и выбрался из бесконечной выжженной земли садов Нилока и дошел до внешней стены, мне все еще предстоял путь через все жалкие трущобы. Вероятно, Комиссар Крыльев и Когтей посчитал огромное строение оскорбительным для его собственного превосходства, так что он устроил свой дом на самой высшей точке, как раз в паре километров от Возвышенного.
Теперь, когда дом пожирало пламя, отбрасывавшее красноватый свет, казалось, что полдень в Аду настал слишком рано, и я видел, как целая толпа адских жителей этого города торопилась к холму Я осматривался, пытаясь найти что-нибудь, похожее на оружие, когда один из них поравнялся со мной и побежал вперед, торопясь к пылающей катастрофе. Они все прибывали, их становилось больше и больше: они издавали крики, гогот, гул, которые не описать словами. Некоторые прыгали, некоторые летели (хотя не так хорошо, чтобы это стоило отдельного описания), а некоторые переваливались на ногах разной длины, но никто из них не удостоил меня внимательным взглядом. Украденное одеяние помогло, и, думаю, я не настолько обгорел, чтобы сильно выделяться из толпы.
Я пробирался сквозь эту толчею, чувствуя себя селедкой в бочке и пытаясь изо всех сил избегать телесного контакта, но меня все равно тыкали, пачкали или задевали каждые пару шагов. Лишь немногие из торопящихся существ казались расстроенными и напуганными происходящим. Судя по сотням изуродованных лиц, которые я увидел, большинство созданий казались попросту радостно взволнованными, а остальные — как минимум, заинтересованными. Да, вряд ли у Комиссара было много поклонников.
Наконец я вырвался из этого жуткого сборища и поспешил к подножию холма. Узкие улочки Могильной горы все еще полнились жителями, проклятыми и демонами, которые не могли просто так бросить свои дела и отправиться посмотреть на нечто увлекательное. Многие из них были слепы, а у некоторых были такие странные органы чувств, что вряд ли они вообще соображали, что творится вокруг. Другие же не могли передвигаться достаточно быстро. Я прошел мимо худого существа, медленно скачущего по дороге, — он помахал мне правой рукой. Лишь когда я обернулся, то понял, что правая рука была у него единственной — от головы до паха его тело было разрезано пополам, как труп для учебного вскрытия. Он подпрыгивал на одной ноге, пытаясь удержать в равновесии свое худое полутело с половиной головы и единственной рукой. Когда он покачивался, я мог даже увидеть его органы и часть мозга.
Там были существа, похожие на слизней и на покалеченных жаб, на птиц с переломанными крыльями; головы у них были слишком большими по сравнению с телом или же тело вовсе не подходило по размеру к голове. Я шел мимо всех них, стараясь не разглядывать их, но все равно замечая больше, чем мне хотелось бы. Нижняя часть Могильной горы была выстроена на нескольких небольших холмах, и передвижение вверх-вниз по крохотным улочкам напоминало американские горки, только пешком. Я пробежал через половину города, выбравшись, казалось, из центра и попав в дальние районы, где торговые лавки соседствовали с рабскими, как и бывало в таких местах. Даже в такой дали существа (которые с глазами) могли увидеть горящий замок на холме, но, казалось, никого из них это не интересовало. Единственный услышанный мной комментарий исходил от похожего на скелет трехглазого великана с молотком, который методично разбивал большеберцовые кости закованного пленника — и делал он это прямо перед своим очень странным магазином. Когда я проходил мимо, великан посмотрел на холм и сказал своему напарнику, который зачерпывал ложкой глаз все того же пленника:
— Хорошо горит. Очень хорошо.
Его напарник на мгновение взглянул вверх, кивнул и вдруг уронил ложку в грязь у своих ног. Затем поднял ее, облизал и вернулся к работе.
Я шел мимо зданий, похожих на фабрики, вроде адских мельниц, которые даже Уильям Блейк вряд ли мог себе представить. Некоторые изрыгали кроваво-красные сточные воды, а их двери были завалены кучами обожженных и искалеченных тел — видимо, это были невезучие работники. Они скреблись в железные двери фабрик, стараясь снова попасть внутрь, несмотря на свои ужасные раны. Я слышал лязг громадных машин и видел, как дым и пар вырывался из дымоходов. Я не мог не заметить, что на этом уровне жизнь слегка продвинулась вперед по сравнению со средневековым Аваддоном; все эти адские паровые машины наряду с полным разорением и уродством больше тянули век так на восемнадцатый.
Чем ближе я был к шахте Возвышенного, тем более невероятным казалось это строение. Каменный цилиндр, будто небоскреб, занимал чуть ли не целый квартал города, но это было ничто по сравнению с тем, как далеко ввысь он простирался, прежде чем его очертания исчезали в темноте. Я не мог понять, как нечто настолько высокое выдерживает свой собственный вес без натяжных тросов или подпорок. Этот инженерный подвиг мог бы стать гордостью любого фараона.
Возвышенный стоял посреди переполненной городской площади, вроде тех, которые обычно окружают огромные европейские соборы. Я подходил все ближе, уже более осторожно, и увидел, как несколько человек вышли из арки шахты. Казалось, толпы на площади вовсе не обращали внимания на пылающую цитадель Нилока: существа были слишком заняты своими обычными делами, то есть воровством, азартными играми, совокуплением и другими развлечениям. Я находился в том месте, где спешка не привлекала к себе никакого внимания окружающих, ну, кроме карманников, насильников и психопатов с ножами, которые появлялись во всех скоплениях людей. Если бы я хоть немного замедлился, они бы тут же окружили меня, но, видимо, я выглядел слишком серьезной добычей.
Я вошел в башню Возвышенного через ближайшую арку и увидел, что там было несколько отдельных механизмов, отправляющихся вверх и вниз по узким шахтам, создавая настоящую переплетенную сеть внутри огромного строения. Я немного постоял в стороне, наблюдая, но, в общем, все это выглядело довольно надежно, как лифты в современном офисном здании. Одна из дверей открывалась, впуская ожидающих внутрь, пока остальные выходили. Пассажиры выглядели более зажиточными, чем бедняги, слоняющиеся снаружи по площади. Многие из этих путешественников были в необычных костюмах, а некоторые казались настолько физически впечатляющими, что никто не мог осмелиться последовать за ними в лифт из страха быть заколотым или избитым. В этом, в общем-то, был определенный смысл: в основном на лифте передвигались богачи, а не жалкие простаки. Из воспоминаний Ламех я знал, что в Аду не поощрялось путешествие выше твоего уровня, а отправляться ниже по собственной воле — разве этого кто захочет?
Понаблюдав за процессом минут десять, я подождал, пока разойдется последняя группа пассажиров, и, набравшись смелости, направился к ближайшей двери подъемника. Еще один парень затесался вслед за мной, он походил на трудолюбивого японского работника в конце долгого рабочего дня. Мы вошли на подъемник вместе.
И были единственными пассажирами, но внутри ржавой железной коробки обнаружились еще кучи мусора, что-то было разлито и до сих пор не высохло. Голова у моего попутчика была, как у грифа, а глаза были фасеточные, точно у мухи. Его одежда была потрепанной, но вполне чистой: серые одеяния, скрывавшие под собой все его тело, кроме когтистых лап. Он холодно на меня посмотрел и еще холоднее кивнул, потом поднял руку — вовсе не покрытую перьями, а похожую на еще одну ногу — и поставил ее на стену подъемника. Он пробормотал что-то невнятное, но я уже начал повторять за ним. Я положил руку на твердую железную стену и спокойно сказал: «Пандемониум». Я уже был готов к допросу о моих истинных намерениях, но тут дверь со скрипом закрылась, и подъемник вздрогнул. Он подрагивал не меньше минуты, затем наконец издал треск, будто гигантская металлическая корова при родах, и, к моей тихой радости, начал двигаться вверх.
Сначала медленно, затем все быстрее и быстрее мы грохотали по огромной трубе. Кабина подъемника, больше походившая на банковский сейф, чем на шаткий человеческий лифт, все равно тряслась и скрипела так, словно ее с огромным усилием тащили или тянули вверх. Я даже думал, что мы разобьемся, или что-то там случается, когда в Аду ломается лифт. Но вместо этого мы двигались все быстрее, набирая скорость так, что мои уши чуть не вздулись, как попкорн. Потом монотонный скучный голос произнес: «Молочнокислый парк, Ненавистное, Нижний детский череп», и лифт с шумом остановился. Мой мухо-грифовый попутчик подождал, пока дверь со скрипом открылась, и вышел, не обернувшись, будто спешил уйти от меня подальше. Прямо как все мои ребята на Земле.
Я ждал, что будет дальше; снова пошел пар (или что это было), все зашипело и завибрировало. Дверь закрылась. После всего, через что я прошел, было потрясающе осознавать, что мне оставалась лишь одна поездка на подъемнике, и я буду на месте. Будь я обычным ангелом, я был бы уверен, что Господь присматривает за мной и наградит меня за все годы примерного поведения. Конечно, будь я обычным ангелом, я бы уже отложил пару лет примерного поведения на сберегательный счет, на всякий случай. Как это ни грустно, именно в моем банковском отчете обнаружилась недостача.
Но пока дверь закрывалась, что-то темное пролезло внутрь и остановило ее. Конечность, удерживающая дверь, не очень-то смахивала на обычную руку, а больше была похожа на то, что кошки закапывают в своем лотке. Казалось, все механизмы подъемника напряглись под действием этой силы, будто лифт был готов заблокироваться или же самоуничтожиться. Механизм скрипел, дрожание усилилось. Потом дверь открылась.
Существо, зашедшее внутрь, представляло собой громоздкий ком грязи человеческих очертаний. Оно было голым и практически не выделялось никакими чертами, кроме надутого пузырька рта и капли жидкой глины, которая, по-видимому, служила ему носом, но догадаться об этом можно было, лишь увидев над ним два мерцающих желтых пятна на месте глаз. Если я скажу, что эти глаза напоминали двух облученных слизняков, поднимающихся с морского дна, то вы более-менее поймете, почему мне было так неприятно встречаться с ними взглядом. Но дело было не только в глазах. Я почувствовал это создание, я мог чувствовать его возраст и его нечеловечность. Не знаю, кем он был, но точно не одним из простых демонов.
Комковатый пассажир зашел внутрь, и от его веса массивная кабина даже наклонилась. Бесформенное лицо на мгновение повернулось в мою сторону, затем стало медленно отворачиваться, изучая остальную часть подъемника, будто я был настолько неприметным, что для понимания моего присутствия существу сначала требовалось понять, как выглядела другая часть пространства. Находясь в замкнутом пространстве с этим существом, я почувствовал приближение тошноты и чувства клаустрофобии. Это был не просто адский трудоголик. Это было нечто старое и могущественное.
Дверь закрылась. Создание протянуло свою плоскую, грязную лапу к стене. Когда оно назвало свой пункт назначения и я услышал его нечеловеческий хлюпающий голос, я ощутил тревогу и лишь спустя несколько секунд понял, что оно сказало: «Станция Тартар». 
Что-то шло совсем не так. Благодаря Ламех и проделанным мной путешествиям я уже немного разбирался в географии Ада и я был чертовски уверен, что станция Тартар находилась не наверху, куда направлялся я, а внизу. Далеко внизу.
Затем шипение и дрожание достигло своего пика, и подъемник двинулся вниз. Я испуганно посмотрел на попутчика. Существо из грязи равнодушно взглянуло на меня.
— Мы… едем вниз, — наконец вымолвил я.
Существо уделило мне столько внимания, сколько я, по его мнению, заслуживал, то есть никакого.
— Но я же еду вверх, — сказал я, пытаясь скрыть панику в голосе. — В смысле, мне надо вверх. В Пандемониум. Это очень важно, — существо лишь смотрело на меня своими мерцающими глазами-желтками. — Я не шучу! Мне надо в Пандемониум!
Оно наконец раскрыло рот. Слова вырвались из него липкими комками, будто кто-то выкапывал их лопатой из болота.
— Мы взяли контроль над подъемником. Мастема поручила нам более приоритетное задание. Контроль над подъемником вернется к вам, когда мы сойдем.
Мастема была одним из самых влиятельных инструментов Дьявола, чем-то вроде охранной группы, как СС в нацистской Германии. Но я уже догадался, что это была очень и очень плохая новость.
За его заявлением последовала тишина, и я услышал, как объявляются остановки подъемника. Мы снова пронеслись мимо Могильной горы, мимо Жадной кучи, Погреба органов, Дельты Кокит, Коричневых вод, Подножья и Берега Кокит. Через несколько мгновений мы уже будем громыхать мимо Аваддона, где я и попал в Ад. Мое сердце стучало, словно молот, но человек из грязи был настолько выше и важнее меня, что я не посмел возмутиться. Может, когда он выйдет, я просто смогу отправиться обратно наверх.
Неужели я правда думал, что это будет так легко? Ну, скажем так, я надеялся на это.
Подъемник набирал скорость, двигаясь вниз, голос выплевывал названия уровней так громко, будто комментировал исход четырехчасовых скачек. Высоты Аваддона. Болезненный край. Мертвецкие постройки. Развилка Ахерона. Нижняя развилка Ахерона. Отходы Аваддона . Мы проехали все уровни Аваддона и все еще падали вниз. Сначала я подумал, что меня бросает в жар лишь от страха, но потом понял, что кабина и правда становится все более горячей и тесной с каждой секундой. Пот испарялся с моей кожи, не успев толком выступить. Кровь стучала у меня в ушах.
Человек из грязи не обращал внимания на мои вздохи, вероятно, погруженный в мысли об ужасах того места, куда он направлялся, об отвратительных вещах, которые он будет делать, но теперь он начал меняться . Его кожа или что-то, покрывавшее его липким слоем, точно арахисовое масло или нечто менее приятное, затвердевала, как обожженная глина. Он высыхал, и его кожа становилась более гладкой, упругой. Наконец он стал похож на статую, на двухметрового голема, и лишь в его тусклых глазах цвета мочи теплилась какая-то жизнь.
Я едва успевал различать объявления уровней, которые мы проезжали так быстро, что я улавливал лишь обрывки слов: «Ободранный рубец перекресток крюка горящий свищ сорокопута…» Мне казалось, будто я умираю, но виноваты в этом была не жара, а слова, плывущие образами в моей голове, хотя мое воображение не сделало ни единого усилия. Глубина все больше давила на меня, являла мне образы, сыпала бесконечными скрипучими голосами, криками о помощи, которая никогда не придет, показывала комнаты, похожие на танцевальные залы, заполненные каменными столами, на каждом из которых покоилось искалеченное, но еще живое тело. Я видел зверей без глаз, комнаты, полные грома и крови, стук металла, дробящего тонкую плоть; я слышал лай собак, вой волков и среди всего этого чувствовал себя невероятно несчастным и безнадежным, и это ощущение сдавливало мою голову адскими клещами.
— Я не могу, — вздохнул я.
Глиняное существо на мгновение взглянуло на меня, затем отвернулось, будто я был лишь листком, упавшим на тропу перед ним.
Давление нарастало, но второй пассажир лишь становился более компактным, более блестящим, словно его обжаривали в печи.
Наказание. Наказание. Наказание . Словно в каждом названии, которое объявлял голос, было это слово. Наказание . Мы направлялись в самую глубину, где самые жуткие ужасы Ада творились под покровом ночи, где боль отмерялась такими дозами, что ее хватало до скончания веков.
Что еще хуже, теперь я чувствовал что-то еще , окутавшее ледяным кулаком и превзошедшее все другие плохие ощущения. Я не могу объяснить это, никогда не смогу. Хотя оно нарастало медленно, когда я смог вполне отличить его от остальных жутких ощущений, оно было самым ужасным, что я когда-либо чувствовал. Жуткий холод, но дело совсем не в этом. Это был холод полнейшей темноты, холод, в котором нет места жизни, в котором даже замедляется движение атомов. Пустота. Ничто. Конец. Но что было самым пугающим, даже хуже всей боли и всех страданий Ада — эта суровая пустота была живой . Не знаю, как я это понял, но это было так. Она была жива, она думала, и хоть она находилась крайне далеко, от одного ощущения ее присутствия мои мысли разбегались во все стороны, как цыплята, попавшие в ловушку кровожадного волка.
Я осознал, что упал на колени, сжимая голову изо всех сил, чтобы она не разорвалась, и прощаясь с тем немногим, что оставалось в моем желудке. Давление, мысли, поджидающая темнота — мне становилось все хуже. Я кричал, бормотал — может, даже проболтался, что я ангел, как знать, — но мой глиняный попутчик не обращал никакого внимания. Я чувствовал, что мои глаза готовы лопнуть, что мои внутренности сжимаются, будто с обеих сторон на меня давят два огромных грузовика, что малые остатки разума вытекают из меня. И потом мы остановились.
Кабина перестала дрожать, а я лежал на полу безвольным комком и не мог встать или заговорить. Что-то подцепило меня и подняло вверх, отрывая от пола, и я повис в воздухе, стоная и хрипя. Я едва мог разглядеть тусклые желтые глаза человека из грязи, осматривающего меня. Потом дверь открылась, и он выкинул меня, будто грязное белье. Мгновение спустя, лежа на кипящем каменном полу и извиваясь, будто беспомощный дождевой червь, я услышал, как кабина подъемника зашипела и дверь закрылась. Почувствовалось растущее давление, но потом оно ушло в глубину вместе с грохочущей кабиной.
Никогда я так долго здесь не лежал на одном месте, закипая изнутри, будто в лихорадке. Видимо, физических данных моего тела демона хватало для того, чтобы я не умер, но вряд ли оно могло спасти мой разум, если я спущусь еще ниже. Я думал, что и здесь долго не протяну — в моей голове так стучало, что я едва мог думать. Я не понимал, где нахожусь, но знал, что мне надо выбираться, встать, хотя я даже не мог шевельнуть пальцем, не то что заставить двигаться все мое тело.
Вставай, черт возьми! Я смотрел на свою руку, желая, чтобы она вытянулась и подняла меня, а затем увидел ноги приближавшегося существа. Они были подкованы, но не обычными подковами, как у коров или лошадей. Единственный палец и ноготь были металлическими, из тусклого серого металла. Существо остановилось возле меня. Я не стал бы смотреть вверх, даже если бы мог.
Через секунду что-то еще захлопало и приземлилось. Я видел только ноги, тонкие, как у фламинго, и, по сути, напоминавшие человеческие руки голубого цвета. К первым двум присоединилось и третье существо, с цилиндрическими стопами и плотное, покрытое волосами и блестящими иголками.
— Смотри-ка, — сказал один из них голосом, похожим на скрежет ржавой ловушки. Было ясно, на что они смотрят. — Завтрак подан.
— Пусть сначала побегает, — скрипуче пробормотал другой свое предложение. Он напоминал попугая с половиной клюва. — Мне нравится, когда кровь у них теплая и нежная.
— Да пошли вы, — угрюмо сказал третий — вроде плюшевого медвежонка на стероидах. — Я проголодался. Давайте разделим, а потом уже можете гонять свой кусок, как хотите.

Глава 20
БЛОК

Клянусь, в конце концов я бы смог перевернуться сам, но кто-то сделал это за меня, с легкостью перевернув мое тело на спину, как повар, обжаривающий мясо, — поверьте, мне и самому не по душе такая ассоциация.
Я находился в зале с высоким потолком, на станции подъемника, только на уровне Наказаний. Здесь явно было не очень много путешественников. Потолок будто был забрызган тем, что, по идее, должно оставаться внутри человеческого тела, но здесь оно засохло и превратилось в сталактиты. На треснутом каменном полу была грязь, засохшая темная кровь и бесчисленные следы от клеток с рабами. Правда, жуткий вид был наименее важной из всех моих проблем. Давление глубины все еще было таким сильным, что я не сразу смог поднять голову и сфокусировать взгляд на существах, окруживших меня.
Последний говоривший, Медвежонок, походил на волосатую стиральную машину; его и без того жуткое тело выглядело еще ужаснее из-за деталей, присоединенных к нему кровавыми заклепками. Остальные двое, которых я назвал Птицей и Дикобразом, были по-своему так же неприятны: Птица, например, походила на результат скрещивания аиста и жертвы плотоядной инфекции из какой-нибудь бедной страны третьего мира. У нее были покрытые перьями крылья, как у летучей мыши, острый зазубренный клюв и дыры на полуоголенном черепе вместо глаз. Дикобраз еще меньше походил на человеческое существо: четыре ноги, огромные и плоские барсучьи когти, а на спине — ряд горбов с глазами, которые, может, были головами.
— Я… о-о-о…
Из-за давления в голове я едва мог говорить. Думать было тоже трудно. С другой стороны, с тех пор как человек из грязи выкинул меня из лифта, жуткое давление больше не усиливалось, и я надеялся, что на нынешнем уровне оно меня не уничтожит. Это была единственная приятная новость.
— Я очень… важен.
Птица щелкнула клювом, рассматривая меня своими пустыми глазницами.
— Ну и создание! Конечно, ты важен, малыш. Мы же собираемся тебя ням-ням!
Дикобраз зарычал и двинулся на меня своей передней головой. Я не видел, где у него рот, но даже среди общего смрада ощущал его зловонное дыхание.
— Слишком много болтовни. Ешьте его. Вы двое берите что хотите, остальное мне.
Он был в ярости и расставил свои ноги широко, как гусеница, переползающая на другую веточку. Я наконец разглядел его рот, который располагался вертикально в его животе, будто надрез от незаконченного вскрытия, и был полон острых зубов, которые выстроились в линию белоснежной застежкой-молнией.
Признаюсь, что я издал какой-то звук, говорящий о моем испуге. Ладно, я завизжал, как перепуганная свинья, — безрадостный гость на ужасном застолье.
Медвежонок обвил меня усиком, сжимая мое тело и кости. Я закричал и попытался вырваться, иначе бы он просто оторвал мою правую руку.
— Перестань! — вопил я. — Ты не понимаешь! Я… у меня важная миссия. Для Мастемы!
На мгновение воцарилась тишина. Ну, почти тишина, если не считать низкого рыка, исходившего из красного зубастого рта Дикобраза прямо рядом с моей головой.
— Да ешьте его уже, — сказал он. — Это все чушь.
— Нет, не чушь! — придумывать было трудно. — Меня… на меня напали. Когда я выполнял задание Мастемы. Вы же не хотите вляпаться в такое , а? — Я обернулся, на меня смотрело больше, чем нужно, глаз. Изо рта Медвежонка, полного металлических зубов, капала слюна, похожая на машинное масло. Птица наклонила свой череп набок, будто в раздумье. — Если вы вернете меня в подъемник, я упомяну о вас в отчете! Вас наградят!
— Ха, — Дикобраз встал на все четыре лапы и пихнул меня своей головой. — Теперь оно и вправду несет чушь. Награда? Пообедать этим тощим куском мяса — вот наша награда. Довольно.
— Погоди-ка, дорогуша, — сказала Птица. — Может, нам лучше отвести его к Блоку? Знаю, что тебе жутко хочется ням-ням, но с делами Мастемы лучше не связываться.
Дикобраз снова заворчал, а рык Медвежонка откликнулся эхом.
— Дела Мастемы, — сказал пушистый полузверь-полумашина. — Да пошли они к черту. Они для нас хоть что-нибудь сделали?
— Важно не то, что они сделали для нас, — нежно пропела Птица, все еще наблюдая за мной своими пустыми глазницами. — А то, что они могут сделать с нами . Помнишь, что случилось в Малых Органах? Когда они пришли за Мадлипсом?
И Дикобраз, и Медвежонок одновременно сделали шаг назад, к моему великому облегчению.
— Может, съедим хотя бы кусочек, прежде чем отвести его к Блоку? — заныл Дикобраз. — Я просто чертовски голоден! — Я слышал, как пощелкивают зубы в его животе.
— Сначала в Блок, — твердо сказала Птица. — Но не расстраивайся, дружок — может, он нам весь и достанется в итоге. И немного поиграем с ним.
— Надеюсь, — сказал Медвежонок.
Я едва мог идти, но это было неважно, потому что меня за собой, как игрушку, тащил Медвежонок. Я даже не представлял, где находится этот Блок. Я лишь знал, что показатель шкалы «Будет съеден сейчас же» на время покинул опасную красную зону. У меня было ощущение, что я мог побороть этих существ или сбежать от них, если бы только мы были в каком-нибудь другом месте, а не в этих жутких глубинах, где я едва мог оставаться в сознании и разумно мыслить. Меня раздавливало не только давление, нет; все, что я чувствовал на пути вниз, особенно то единственное и пугающее… присутствие… оно засело во мне глубокой занозой, похмельем из ужасов, от которого меня трясло, тошнило, но я не терял надежды.
Троица демонов тащила меня вниз по длинным коридорам, где эхом отдавались крики и другие непонятные звуки, от комнаты к комнате, каждая из которых была лабораторией по производству новых видов боли. Я видел, как пленников разрывают, разбивают, растаскивают на куски, ошпаривают, поджаривают и потом растягивают на горячих проводах, пока нервы не начнут вибрировать, будто струны скрипки, пока не послышатся немые крики. Мы шли все дальше, сквозь дрожащую тьму, мимо ужасов, стонов, булькающих кошмаров, пока я не начал терять последние остатки разума. Бороться и оставаться в уме казалось бессмысленным. Зачем сражаться? Даже если я каким-то образом выберусь отсюда, мне будет нелегко добраться до крепости моего врага, попытаться украсть Каз из-под носа великого князя, сбежать от него и вырваться назад — нелегко, потому что Ад практически бесконечен.
Вероятно, лучшим словом для этой ситуации было «невозможно». Даже до отправления в Ад я думал, что это не самый великий план, но, как говорят мои друзья, я имею склонность быть слишком, черт возьми, оптимистичным.
Наконец, протащив меня мимо вереницы комнат, полных кричащего мяса, мы оказались у стола возле огромной черной двери. За столом сидело существо женского пола с милыми золотистыми кудряшками, как у ангелочка, но с телом гигантской сороконожки. Обвившись вокруг стула, чтобы сидеть за столом ровно, она подозрительно глянула на моих захватчиков.
— Чего? — у кудрявой девушки-сороконожки оказался голос то ли древнего пьяницы, то ли побитого боксера. — Чего вам надо?
— Нам надо к Блоку, милашка, — сказала Птица. — Надо показать ему.
— Ещчго, — теперь я понял, почему секретарша (или кем она была) так говорила: ее рот был полон других маленьких сороконожек. Парочка таких выпала изо рта на стол, но они быстро поползли назад. — Блок нхочет, чтобы его беспк… беспп… — она замолчала, чтобы проглотить вернувшихся существ, потом прикрыла рот клешней, чтобы не выпали остальные. — Беспокоили.
— Вот как? — рыкнул Дикобраз, но Птица пригрозила ему своими пернатыми когтями.
— Он точно будет рад увидеть это, дорогуша. Я более чем уверен.
Кудряшка на мгновение уставилась на птицу таким человеческим взглядом, что я задумался, неужели ее лицо и в жизни выглядела так же, словно у богини рассвета? Потом секретарное существо приняло решение и соскользнуло со стула, направившись на своих крохотных ножках к двери. Ее голова покачивалась, будто была для тела тяжелой ношей. Своими передними ножками она открыла дверь и что-то проговорила внутрь, из-за чего еще больше сороконожек вывалилось у нее изо рта на пол, откуда они опять поползли назад, ведомые желанием комфорта и безопасности. Потом изуродованная богиня качнула своей золотистой головой в нашу сторону и сказала:
— Пусть оно зайдет одно. Остальным ждать здесь снаружи.
Подняться было трудно. Идти — еще труднее, и получилось у меня не сразу. Медвежонок, не выдержав, дал мне пинка, и я влетел в дверь, цепляясь за проем, чтобы не упасть лицом вниз.
Комната была сырой и тусклой, ее освещала лишь единственная масляная лампа. На первый взгляд существо, сидевшее за столом, казалось почти человеком: глаза, уши, нос — все на своих местах. Правда, с его лица была ободрана кожа — она висела над шеей, будто воротник в стиле ренессанс. Лицевые мускулы и ткани были белого и красного цвета, как сырое мясо, но глаза следили внимательно и смотрели пугающе-разумно. На нем была надета оборванная, но почти современная военная форма. Он ухмыльнулся мне, а может, просто оголил зубы. Каждый из которых был черным и слишком большим.
— Так что ты? — его слова были горячими, как плавящийся жир. — Еда или наказание?
— Ни то ни другое, великий Блок! — Я понятия не имел, кем был этот облезлый парень и какое положение занимал, но я точно не хотел с ним ругаться. Одного взгляда хватило, чтобы понять — он был мелким управляющим над своим личным адским уголком, вроде местного божка. — Я путешественник с верхних территорий — Снейкстафф из Секты Лжецов.
Лжецы поставляли адвокатов из Ада, оппонентов в моей ангельской работе. Еще до Ламех я немного о них знал, поэтому и выбрал своим прикрытием. — Я прибыл сюда, вниз, по делам Мастемы, но на меня напали.
— Попугай Полли и ее маленькая банда? — это правда показалось ему смешным. Какую-то секунду я надеялся, что он поперхнется своим смехом, но потом вспомнил, что он всегда такой красный. — Весело. Очень весело!
— Нет, на меня напали… наемники моих врагов, которых разозлило, что Мастема доверила мне задание. — Я импровизировал, но, если учесть, что моя голова была будто зажата в тисках и половина моего мозга вытекла вместе со рвотой, я думал, что получалось у меня неплохо. — Враги напали на меня в подъемнике, — продолжал я. — Но мне удалось вырваться здесь, на этом уровне. — Я изо всех сил старался говорить спокойно и уверенно. — Те, кто отправил меня с этой миссией, обязательно узнают, как со мной обращались. И там, и здесь, — намеки на альтруизм были нелучшей попыткой, но все же. — Конечно, тот, кто помешает мне, будет наказан, но я обещаю, что оказавших помощь не забудут и наградят.
Было нелегко звучать властным, едва удерживаясь на ногах и чувствуя себя зажаренным дерьмом, но у меня не было других вариантов.
— Наградят, наградят. Звучит неплохо.
Блок немного отодвинулся от стола, и именно тогда я обнаружил, что он привязан к своему стулу колючей проволокой; ниже груди он состоял лишь из переплетения нервов и позвоночника. Нечто вроде большого черного слизня крепилось на основании его позвоночника, и оно пульсировало, присасываясь к нему с голодом французского гурмана, не равнодушного к костям. Слизень мерно раздувался, и я видел, как на огромном лице Блока мелькает тень боли. Было приятно осознавать, что и ему тут не очень-то хорошо.
— Да, но, видишь ли, — сказал он, — меня уже наградили за мою преданную службу. Меня наградили памятным даром, способностью помнить все заслуги, которые я совершил при жизни и после, — Блок снова улыбнулся, хотя теперь я видел, что это была гримаса боли от присасывающегося слизня. — Разве могу я желать большей награды, чем справедливость Высшего и возможность служить здесь?
Он явно играл со мной. Я чувствовал это. Собирался ли он отпустить меня? Или решил оставить здесь?
Я перестал опираться о дверной проем, стараясь держаться свободно и обыденно.
— Конечно, великий Блок, вы, должно быть, имеете все, что пожелаете. Что может быть приятнее, чем выполнять священную работу Дьявола? Уж точно не получить более ответственную должность на высоком уровне, да, такого верного слугу, как вы, этим не заманишь.
Звучит резко, но, стараясь стоять ровно, я произносил это с кучей вздохов и хрипов. Я начинал привыкать к сумасшедшему давлению внутри моего черепа, но еще не научился им наслаждаться.
— О, это все звучит очень заманчиво. — Он снова оскалил свои черные зубы, когда на его свекольно-красном лице отразилась волна мучений. — Очень заманчиво. Уверен, ты знаком с важными людьми.
— Нилок, Комиссар из Могильной горы, — мой хороший друг. — Надеюсь, Нилок все еще тушил свой пожар и никогда не расскажет этому парню всю правду. — Я не хотел бы бросаться именами… но упомяну Всадника Элигора. Великий Герцог вам знаком?
— Элигор? — его рот сжался. — Мне не выпала такая честь познакомиться с Его милостью. Но если он твой друг…
— Да! Мой старый друг. Мы очень близки. — Я поднял руку, вытянув два прижатых друг к другу пальца, чтобы показать насколько. — Недавно он сказал мне: «Снейкстафф, ты должен навестить меня, когда закончишь это задание».
Что было не совсем враньем: уверен, Элигор был бы рад встретиться со мной, узнав, что я здесь. Правда, меня вряд ли ждал теплый прием.
— Ты убедил меня, — лицо Блока вдруг помрачнело и будто сжалось в огромный невидимый кулак. Когда спазм прошел, он сказал: — Идем. Дай мне руку.
Почти двадцать лет Земной жизни сделали из меня полного дурака. Я вытянул правую руку, готовый к дружественному рукопожатию. Бобби Доллар, Мисс, черт возьми, Конгениальность. Плотные и слишком человеческие руки Блока сомкнулись вокруг моего запястья, и он дернул меня вперед.
— Правда, у всего своя цена, — сказал он.
Прежде чем я успел выпрямиться, он засунул мою руку целиком в свой широкий чернозубый рот — ощущения от этого трудно описать нормальными словами. Потом он сомкнул челюсть.
Да, я находился в чужом теле демона, которое даже отдаленно не напоминало человеческое, но, позвольте сказать, если вам откусывают руку, это чертовски больно. Я оказался на коленях, хныкая и с трудом дыша, отчаянно пытаясь остановить кровь, которая хлестала из оборванного края запястья. Блок выплюнул кусок руки. Она лежала на его столе, как раздувшийся дохлый паук. Затем он поднял ее и оторвал три пальца, каждый из которых отвратительно щелкнул.
— Полли! — крикнул он.
Дверь открылась. В коридоре стояла Птица.
— Да, великий Блок?
Он бросил ей эти три пальца, словно объедки, которые кидают животным. Я слышал звуки борьбы: Птица, Дикобраз и Медвежонок боролись за еду, но я испытывал такую адскую боль, что все это казалось нереальным. Блок поднес остатки руки ко рту и начал разрывать ее, откусывать огромные куски. Кроваво-красные мускулы на его щеках раздувались, когда он разжевывал кости. Закончив, он стер кровь с подбородка своей мясистой волосатой рукой и признательно рыгнул.
— Они посадят тебя назад в подъемник, — сказал он. — Не забывай, Снейкстафф из Секты Лжецов — я мог взять и больше. Скажи своим господам в далекой вышине, что Блок мог бы вообще не прислать ничего, кроме головы, и они все равно бы смогли узнать все, что необходимо.
Он схватился на край стула двумя руками, поднимаясь, пока натянутая проволока не впилась в его тело. Слизняк на его позвоночнике покачнулся, как язык церковного колокола. Я был слишком занят, ожидая смерти от переполнявшей меня боли, тошноты и потери крови, но все же расслышал, как он проревел:
— Это моя часть Ада! Здесь правлю я! И даже если бы сам великий Черный Господин спустился ко мне, я бы впился зубами и в его плоть. Да, прямо в хвост! Потому что я — палач! Я — мясник!
Он все еще свирепствовал, когда Медвежонок схватил меня своими цепкими когтями и вытащил из комнаты.
Пока они тащили меня назад по коридорам, где эхом отзывались крики, я сжимал изо всех сил свою покалеченную руку, но все равно терял слишком много крови. Я чувствовал, как кости запястья упираются в мою здоровую руку, но кроме этого невероятно странного и жгучего ощущения было еще одно: я знал, что все остальное тело понемногу сворачивает свою работу и сдается. Когда мы добрались до подъемника, заглохли даже крики мучеников, а нелепые лица Полли и ее банды стали, к счастью, казаться размытыми. Я ощутил новый прилив боли, будто обрубленную культю посыпали осколками стекла: это Медвежонок облизывал мою рану. Пока мы ждали, я то терял сознание, то снова приходил в себя. Может, прошла всего минута, а может, целый час, когда подъемник наконец приехал со стоном переполненного грузовика, въезжающего на крутой подъем. Дверь открылась, меня затолкали внутрь.
Подо мной собралась уже целая лужа крови. От вибраций подъемника я почти потерял сознание, казалось, что я иду по длинному, темному туннелю, в обратную сторону от света и надежды. Здоровой рукой я зацепился за стену лифта, из культи снова полила кровь. Я попытался выговорить название своего пункта назначения. Слова выходили из меня маленькими звуковыми пузырьками, точно кровавая слизь: «Красный… Город…»
Подъемник затрясло еще сильнее, от его движения меня бросало из стороны в сторону. Потом вокруг меня сомкнулся черный туннель моих мыслей.

Глава 21
КОНЕЧНАЯ СТАНЦИЯ

…Фистула, Протухшее мясо, Суп разбитых сердец, Пристань Флегетона… 
Я проснулся от звуков голоса подъемника, объявлявшего названия жутких мест, к которым мы приближались и которые проезжали. Давление в голове ослаблялось, хотя теперь это была не самая большая проблема. Пытаясь собраться с мыслями, я услышал, как голос объявил еще несколько остановок вдоль огненной Реки Флегетон. Я смог подняться и сесть, опершись спиной о трясущуюся стену лифта. Казалось, что, если собрать всю вытекшую кровь в одну лужу, она была бы сантиметра два-три в глубину. Я чувствовал себя, как разбитые песочные часы.
К моему притупленному удивлению, еще несколько пассажиров зашли в подъемник, пока я был без сознания; они представляли собой настоящее конфетное ассорти в маленькой дьявольской коробке: существа-звери, существа-пузыри и даже несколько почти человекоподобных созданий, одетых лучше, чем я привык здесь видеть. Я не мог долго смотреть на них, потому что пока так и не получалось толком сфокусировать взгляд, а они, казалось, старались сгруппироваться вдоль стены подъемника как можно дальше от меня. При других обстоятельствах меня бы это позабавило: ну надо же, брезгливые жители Ада боятся испачкаться в крови! Естественно, ни один из них не предложил помочь мне; я лишь удостоился взглядов, полных обыденного отвращения. Легко догадаться, что в Аду немного знают о сочувствии.
Когда моя голова наконец перестала кружиться чертовски быстро, я оторвал кусок от своих одежд и неуклюже перевязал обрубок руки полоской ткани, чтобы остановить кровь. Будь я сейчас в человеческом теле, даже в одном из улучшенных ангельских тел, я бы уже давно умер, но эта демоническая форма была прочной как минимум в том, что касается потери крови. Давление все снижалось, и если бы я не ощущал сильную слабость и головокружение, то точно чувствовал бы себя вполне здоровым. По крайней мере, по сравнению с последними несколькими часами моей жизни.
«Но, с другой стороны, —  признавался я сам себе, — может, я чувствую себя лучше лишь потому, что я потерял почти всю кровь. Может, именно так ощущается смерть в Аду — самое лучшее, что случилось за весь день?» 
Конечно, я не верил, что мне позволят умереть. Меня либо переработают в несчастную мусорную кучу, либо, если сочтут достаточно важным, отправят в адский цех подлататься, что еще хуже — ведь они наверняка заметят, когда все счетчики покажут сообщение: «ТРЕВОГА! ПРОНИКНОВЕНИЕ АНГЕЛОВ! УНИЧТОЖИТЬ!»
Подъемник продолжал дребезжать, замедляясь на остановках, где выходили и заходили пассажиры, и снова набирая скорость. Чем выше мы поднимались, тем больше людей заходило в подъемник. Высоты Флегетона, Нижняя челюсть, Сломанная кость, Пронзительные пустоты и еще множество названий, которые я не сумел разобрать из-за путаности мыслей. Когда мы начали подбираться к уровням Леты, первым из которых был Нижний бассейн Леты, я поправил свою самодельную повязку, затянув ее потуже, и приготовился бежать или хотя бы ползти в безопасное место, когда подъемник доберется до пункта моего назначения.
Мы ехали вверх, мимо других остановок уровня Леты, потом через несколько нижних окраин Пандемониума. Из воспоминаний Ламех я узнал, что сам Красный город состоял из множества уровней. Объявляемые остановки звучали заманчиво: Трещина в заднице, Отвращение, Озеро Грязи, но наконец я услышал долгожданные слова — Озеро Стикс. Видите ли, все воды Ада связаны друг с другом, как части молекулярной цепочки ДНК — ну, по крайней мере, я именно так это себе представляю. И хотя воды Стикса протекали даже через самые нижние уровни рек Эреб и Тартар (кто знает, может, и сам Дьявол омывает в водах озера свои копыта), озеро доходит и до самых верхних уровней, а это значит, что мы добрались до Пандемониума.
Даже сквозь бред и слабость какое-то ощущение поразило меня. Некая странность. Можно было бы предположить, что если Дьявол находился в самой глубокой яме, где и происходила вся самая важная работа адских регионов, то именно там и построили бы свои дома все власть имущие демоны. Вместо этого все они были здесь, наверху, как можно дальше от тех ужасных глубин. Как будто высочайшие лорды Ада все еще лелеяли смутную надежду — однажды выбраться назад к свету. Может, Рипраш действительно понял что-то важное.
Голос подъемника долго молчал, а потом тускло и печально произнес: «Вокзал, конечная станция».
Подъемник содрогнулся в последнем припадке и издал скрип, как будто из гроба выдергивали гвоздь, а потом остановился. Двери зашипели и открылись, выпустив облако пара. Остальные пассажиры, которых теперь было уже почти два десятка и которые тесно жались друг к другу, лишь бы не подходить к моему кровавому углу, вышли. Я с ужасом представил, что подъемник закроется, когда я попытаюсь выйти, и утащит меня обратно вниз, поэтому я даже не стал подниматься, а просто пополз на локтях, стараясь ничего не задевать окровавленным обрубком руки. Шок понемногу проходил, но боль все еще была немыслимой, словно культю засунули в мешок с солью. Поверьте мне, если вам и не дадут умереть в Аду, то будут рады позволить вам страдать по мере ваших возможностей и даже сверх этого.
Вокзал был огромен. Одна только станция подъемника была размером с два вокзала Грэнд-сентрал, но она была еще и центром пешеходных туннелей, дорог и (к моему удивлению) железнодорожного сообщения. Поезда уходили от центральной станции, и пока ковылял по лестнице, я смог разглядеть их получше: они были длинные и низкие, как многоножки, сделаны из тусклого черного металла, а окна были такие узкие, словно это щели для пушек, и, скорее всего, так и было. Правда, мне некогда было изумляться поездам, потому что с каждой секундой я становился все более уязвимым для воров или банд похитителей, меня могли схватить Очищенные, элитные стражники Мастемы и единственные существа, подчинявшиеся самому Дьяволу, минуя всех его нижестоящих помощников. Все же, пусть Очищенные и не плясали под дудку Элигора, принца Ситри и других адских боссов, они, без сомнения, согласились бы, что Бобби Доллар — персона нон грата в Аду, и отправили бы меня экспрессом на уровни Мучения еще быстрее, чем сам Великий Герцог Элигор.
Форма Очищенных была более-менее похожа на современное военное облачение цвета грозового фронта, а на кителе у каждого было изображено нечто вроде черной спирали — торнадо, вид сверху — видимо, в качестве метафорической Ямы, в которой все мы находимся. Этот мрачный серо-черный орнамент немного разбавляли кроваво-красные узоры, по-видимому, индивидуальные для каждого солдата. В своей мешковатой одежде и странных шлемах, закрывавших лицо, Очищенные могли бы походить на астронавтов в представлении викторианских писателей, если бы только не их изуродованные тела, которые были схожи лишь в понятии «большие и сильные», и не потрясающее разнообразие оружия. Впервые за все время в Аду я увидел ружья.
Еще одна интересная мысль посетила меня, когда я ковылял по главному вестибюлю вокзала через плотную толпу жителей Красного города, вероятно, даже более густонаселенного, чем Аваддон: так вот каков уровень развития технологий в Пандемониуме? Почему все устроено так? Почему это место похоже на современную железнодорожную станцию, а в Аваддоне даже те, кто был относительно богат, жили как средневековые крестьяне?
Такие вещи часто интересуют меня, но мне нельзя было отвлекаться. Голова кружилась, я был истощен и болен и если я не найду выход, то привлеку внимание вооруженных Очищенных — казалось, у них не было других забот, кроме как смотреть на всех проходящих мимо. Я увидел огромную лестницу, которая в моем состоянии казалась похожей на гору Эверест, но мне показалось, что она ведет к более светлому участку или даже к более широкому залу, так что я затянул потуже лоскут на запястье и пошел вверх.
На эти сотни ступенек ушло, казалось, около получаса или даже больше. В меня врезались толпы нелепого вида пассажиров, которые толкали меня всякий раз, когда я преграждал им путь но, наконец, я добрался до другого вестибюля. Он был меньше, чем огромный зал внизу, но здесь монструозно высокие и узкие окна сияли ярким красным светом, и я увидел дверь, которая вроде бы вела наружу.
Равнодушная и даже временами враждебная толпа вынесла меня из вокзала, и я понял, что оказался на площади Дис Патер, где впервые увидел сердце великого адского города. Казалось, Пандемониум строили лишь из двух видов камня: больших блоков вулканического черного материала и другого, более светлого, почти как кварц, и сияющего огненно-алым пламенем. Из-за свечения огромных зданий в центре города казалось, будто вся столица пылает, как уголек. Добавьте к этой картине еще черные городские стены, окружавшие Пандемониум, и поймете, что издалека он был похож на кучу угольков, тлеющих в темноте вечности. Красный город. Он не отличался от других городов Ада, которые я видел, он просто был больше и грандиознее. В темноте неба виднелись очертания десятков башен небоскребов, связанных друг с другом системой хрупких мостов, будто кто-то вставил гигантские палки вертикально в землю и потом сверху набросал еще кучу веток. От одного взгляда на этот беспорядок у меня закружилась голова.
Вдруг я понял, что уже не стою, а лежу на земле у входа в Вокзал. Я упал, но даже не понял, когда это случилось и как долго я уже нахожусь в такой нелепой позе. Я снова поднялся на ноги и поковылял вперед, но изнурительное путешествие на подъемнике лишило меня практически всех сил. Мне нужно было найти безопасное место, но где? Я слабо припоминал, что Ламех говорила о безопасном доме в Красном городе, где Снейкстафф может укрыться в случае опасности, но мой истощенный мозг никак не мог вспомнить полностью. Если бы только Ламех была со мной не только в голове Бобби, но и в голове демона Снейкстаффа… но она осталась в моем мире, там же, где я оставил надежду и благоразумие.
Куда же мне идти? Я был раненым зверем, и мне нужно было забраться в укрытие и зализать свои раны, но для начала мне предстояло решить еще несколько важных проблем.
Проблема номер один: я был в Аду. У меня не было денег, а такого понятия, как бесплатно, здесь вообще не существовало. Даже если бы я смог вспомнить, где находится безопасное укрытие, я не знал, как далеко оно находится, хотя, скорее всего, он был не в самом центре города, а я был так слаб, что с трудом выбрался со станции. Я смутно видел транспортные средства, проезжавшие мимо по узким улицам: машины местных богачей, изрыгающие облака выхлопных газов, низкие и гладкие, как змеи. Я видел странные экипажи, запряженные огромными носорогоподобными существами или стаей вопящих птиц без клюва. Я видел драндулеты, управляемые скелетами, и грузовые повозки, которые тащили безголовые рабы, но я не видел никого, кто согласился бы отвезти меня бесплатно. И я был уверен, что если не отдохну в ближайшее время, то долго не протяну и снова упаду в обморок.
Вдалеке я заметил шаткий вагончик уличного торговца, полный кипящих чанов. У торговца было лицо шакала и ноги анорексичного паука, но мне показалось, что он вряд ли сможет сдать меня Очищенным. Я мог лишь думать о том, как заберусь в его тележку, пока он будет смотреть в другую сторону, спрячусь там и посплю. В глазах у меня начало темнеть, веки закрывала заманчивая тяжесть. Это называется «истекать кровью», и я действительно понимал, почему именно «истекать»: я чувствовал, как тело мое уменьшается, будто его засасывает в водоворот канализации. Я ступил на дорогу — в Аду не было тротуаров — и осознал, что передвигаться было сложно, но не невозможно. Перед глазами все расплывалось, но я смутно видел очертания вагончика, поэтому сделал еще один шаг вперед, затем еще. И тут что-то врезалось в меня.
Не могу вам сказать, что это было, по крайней мере, в тот момент я точно не мог; я лишь понял, что это было что-то большое и громкое, и оно внезапно приземлилось на меня сверху. Потом я покатился или взлетел, кружась над одной из главных улиц Пандемониума, а вокруг все было черным, красным и белым. Я крутился, задевал что-то, потом снова удар. Такое чувство, будто каменное небо Ада целиком накрыло меня, а затем наступила темнота.
Последнее, что я услышал, звучало так, будто было сказано в железную баночку, соединенную с другой такой же с помощью длинной и тонкой нитки. Необыкновенно нежный женский голос воскликнул:
— Бедное милое существо!
И все исчезло.

ИНТЕРЛЮДИЯ

Каз спала. Я лежал рядом, слишком обеспокоенный, чтобы уснуть, поэтому я лишь думал, думал, думал. Видит Бог, я тоже должен был спать, особенно после такого насыщенного дня: меня поймали, когда я пытался продать кое-что, мне не принадлежащее; в меня стреляли; за мной гнался древний сверхъестественный монстр; я провел несколько минут в ужасно холодной воде, дыша через трубочку; затем пара часов энергичного секса с девушкой-демоном. После такого я должен был проспать сотни лет, как Спящая красавица. Вместо этого Неспящий Бобби лежал в кровати Каз, сложив руки за головой, наблюдая, как прозрачный полог кровати мягко развевается под дуновением воздуха из кондиционера. Полог был красного и ярко-желтого цвета, с оттенками коричневого. Мне казалось странным, что она выбрала такие пламенные цвета, но вся ее квартира была оформлена в том же стиле и напоминала нечто среднее между декорациями постановки о Ближнем Востоке и квартирой голландской проститутки в квартале красных фонарей. 
Я размышлял, но не о чем-то важном. Я не мог позволить себе думать о важных вещах, потому что в тот момент не смог бы ничего сделать или изменить. Я мог бы закрыть глаза и заставить себя заснуть, но мне это обычно не помогает. Так что я просто лежал, прислушиваясь к тихому дыханию Каз и представляя себе невозможный день, когда мы сможем быть вот так вдвоем, не нарушая баланс всего Творения. Но любая попытка представить наше совместное будущее была обречена. Даже если предположить, что наши боссы не уничтожат нас за такое преступление, то где бы мы жили? Что бы мы делали? 
До той ночи я бы сразу осознал всю глупость одних только размышлений об ангеле, таком как я, живущем простой человеческой жизнью. Я бы покачал головой, печально усмехнулся, потом встретился бы с Сэмом и выпил пару стаканчиков, чтобы затушить разгоревшиеся угли своей мечты и обезвредить ее навсегда. Но в этот раз я не был уверен, что это поможет. Я не был уверен, что хочу, чтобы это сработало. 
Но какой у меня был выбор? Только эта ночь, как повторяла Каз, и больше ничего? Только воспоминания? Я появился в своем ангельском обличье без каких-либо воспоминаний вообще, поэтому я не мог представить, каково это — иметь воспоминания, которые будут лучше, чем вся твоя оставшаяся жизнь. Как можно с этим жить? Как можно продолжать верить, что в мире есть смысл? 
С другой стороны, с чего я вообще взял, что в мире должен быть смысл? Я работал на самого Господа Всемогущего, на Всевышнего, и я так же запутался, как любое другое мыслящее существо. 
Действительно ли это был конец? После этой ночи я больше никогда не увижу эту прекрасную женщину, этого демона, кем бы она ни была? Или, что еще хуже, вдруг я снова увижу ее, но не смогу ничего сделать, кроме как посмотреть ей вслед, зная, что ей положена своя работа, а мне другая? 
Представив это, я внезапно почувствовал холод и пустоту — настолько всеобъемлющие, что на мгновение мне показалось, что моя душа действительно погибает. 
Будто ощутив это, Каз открыла глаза и посмотрела на меня. Она ничего не сказала, просто протянула руки, словно приветствуя меня после долгого и опасного путешествия. Я двинулся к ней, всем телом почувствовал ее прохладу, когда она прижалась ко мне своими изящными холодными ногами и холодной упругой грудью. 
Мы лежали в объятиях друг друга в тишине, потому что слов у нас действительно не осталось. 

Глава 22
МИЛАЯ ЛЕДИ ЦИНК

— Дорогой мой, — сказала она. — Вы должны рассказать, кто такое сотворил с вами. Повсюду была кровь!
Мои глаза, которые в течение некоторого времени не поставляли мне никакой полезной информации, лишь различая тусклый свет от тени, на что и улитка способна, наконец сфокусировались на движущемся очертании. Учитывая все, через что я прошел и что видел, появляющийся в поле зрения объект казался на редкость человеческим. И не просто человеческим, а еще и милым — это была сияющая молодая женщина с облаком волнистых черных волос; несколько непослушных локонов выбились из ее прически. Ее лицо формой напоминало сердечко, щеки были пухлые и милые, и даже в моем жалком состоянии я не мог не заметить всю серьезность ее декольте (старомодное слово, которым называли вырез). Ее яркие глаза поймали мой блуждающий взгляд, и она слегка зарделась, причем краска залила не только ее щеки, но и грудь, будто невидимая кисть провела румянами по этим местам.
— Кто? — сказал я. Потом: — Что?..
Клянусь вам, мой мозг покалывало, будто затекшую конечность. Я решил, что это ткани, ответственные за размышление, наконец-то восстанавливаются после долгого кислородного голодания, но еще была вероятность того, что последствия необратимы и я навеки останусь долбанутым идиотом.
— Вы в безопасности. Меня зовут леди Цинк, но вы можете называть меня Верой.
Внезапно я вспомнил, почему все время терял сознание перед тем ударом, и бросил взгляд на свою раненую правую руку. Конечно, запястье все так же отсутствовало, но теперь обрубок был хорошо перевязан, а кровь смыта. Правда, была одна странность: я все еще чувствовал свои несуществующие пальцы и ладонь, как будто они были на месте; я списал это на «фантомные боли» или как там это называют. На мне даже была чистая одежда, какая-то старомодная ночная рубашка из тонкого материала, которую шериф Ноттингема вполне мог бы надеть на вечеринку.
— Как я сюда попал? — Я сумел выговорить эти четыре слова, не закашлявшись, но ощущение было такое, будто я не разговаривал несколько лет. Правда, голова становилась все яснее. Либо я научился игнорировать это покалывание в мозгу, либо оно действительно проходило.
— Ты выбежал на дорогу прямо перед моей машиной, дорогой мой. Я думала, что задавила тебя, но ты быстро пришел в себя.
Темноволосая женщина улыбнулась. Я подумал, что это все мне привиделось. Я же в Аду. Никто ничего здесь не делал бесплатно. И все же я был тем бедняком, которому не приходится выбирать, так что я изо всех сил постарался улыбнуться ей в ответ и выглядеть благодарным.
— Спасибо вам, леди Цинк.
— Лучше — Вера. Вы же теперь мой гость! — Она засмеялась и встала. — А значит, я тоже должна знать ваше имя. Представитесь мне?
Всего на полсекунды я замешкался и не мог вспомнить — ни свое адское имя, ни настоящее имя, будто просто свалился с неба в этот кошмарный сон и не позаботился о том, чтобы взять багаж. Как много крови я потерял? Мог ли я умереть? Потом я вспомнил сразу оба имени. И сказал ей нужное.
— Снейкстафф из Секты Лжецов, миледи. Я у вас в долгу.
Она снова рассмеялась, и ее смех был полон искреннего удовольствия.
— Нет-нет, это я ваша должница. Утро выдалось грязным, а вся неделя несчастной и бессмысленной. Вы меня очень порадовали.
Впервые я услышал, как кто-либо в Аду использует понятие «недели», и я удивился, делала ли так только Вера или же это был свойственно всем жителям Пандемониума.
— Где я?
— Мой дом находится в Трепещущих высотах. А теперь отдохните. Когда вы поправитесь, у нас еще будет много времени на разговоры. Если вам что-то понадобится, позвоните в колокольчик, чтобы позвать Белль.
До меня не сразу дошло, что Белль — это имя. Я отвлекся, потому что Вера, прежде сидящая в ногах моей кровати, теперь поднялась, и я мог разглядеть ее полностью. А смотреть действительно было на что. Ее формы были пышными, талия узкой, а шея изящной, и хотя ее длинное платье почти полностью скрывало ее ноги, я был уверен, что они тоже очень красивые. Да, даже будучи при смерти, даже являясь ангелами в теле демона, парни замечают такие вещи. Это не значило, что я забыл о Каз или что я думал о сексе — в таком слабом состоянии я бы не смог побороться, даже будь моим противником клубок ниток. Просто так устроены глаза и мозг мужчины. Можете подать в суд на Всевышнего, если вас это не устраивает.
Леди Цинк вышла. Я осмотрел комнату, которая выглядела средневековым вариантом стиля «Старый Голливуд»: каменные стены, высокое окно без занавесок. После короткой беседы я был так утомлен, что и не думал о том, чтобы встать и проверить, заперла ли она дверь снаружи, был ли я ее пленником, потому что в тот момент мне просто не было до этого дела. Некоторые высшие демоны любят ломать комедию, я это знал. Может, это была изящно подстроенная игра. Ведь это так не похоже на правду, верно? Я не могу даже на немного оказаться в безопасности, правда? Или могу?
В безопасности или нет, я все равно был истощен после всего, что со мной случилось. Я снова откинулся на пышные подушки, позволив моим мыслям расплыться, и погрузился в сон.

Когда я проснулся, то увидел в комнате другую женщину — высокую и крупную. Я с трудом вспомнил, что Вера упоминала о некой Белль, а эта женщина как раз была одета просто, как служанка. В отличие от своей хозяйки Белль была демонической наружности: грубая серая кожа, сквозь которую на плечах, локтях и других суставах проступали наросты. Я видел некоторых и похуже. Хриплым голосом я попросил воды, и она принесла мне чашку; когда я напился, она снова наполнила ее и поставила возле кровати. На вид она казалась сильнее меня, особенно по сравнению с моей ослабленной версией, находящейся в кровати, но при этом вид у нее был добрый, она улыбалась мне и пожала мне руку, когда забирала чашку.
— Не волнуйтесь, сэр. Вы скоро поправитесь, — убедила она меня, выходя из комнаты.
Покалывание теперь точно почти прошло. Голова уже не так кружилась, чувствовалось, что я хорошенько поспал. Интересно, насколько же я вырубился? Я даже не представлял, как долго находился в доме леди Цинк — несколько часов или дней, но проверить время не было возможности. Можно подумать, что в Аду полно таких адских механизмов современной цивилизации, как часы, но это не так. На самом деле у них не было даже календаря, хотя у них как-то получалось отсчитывать даты и даже времена года. Видимо, когда вас приговорили к вечным мучениям, вряд ли вам захочется уточнить, насколько медленно тянется время. Не говоря уже о том, что если здесь все было устроено, как и в Раю, то время не тянулось , по крайней мере, не согласно привычным земным понятиям.
Когда мой разум полностью вернулся, я также понял, что не могу доверять этой кажущейся доброте. Даже если здесь не было никакого подвоха, даже если Вера была воплощением Рипраша среди высшего класса демонов, это не означало, что ее знакомые не захотят съесть меня или сдать моим врагам. Мне нужно было быть осторожным.
Я поковылял к окну, которое, к моему облегчению, не было закрыто решеткой или каким-либо хитрым замком, как будто я действительно был гостем этого дома. Я надеялся, что вид из окна подскажет мне, какое время адского дня сейчас было, что поможет мне немного сориентироваться. Мне казалось, что я нахожусь в Аду уже несколько месяцев, и хотя у меня не было конкретного назначенного срока отъезда, я понимал — если не найду графиню Холодные Руки и не выберусь отсюда в ближайшее время, то не выберусь никогда. Давящая тяжесть этого места, его невероятный ужас сводили меня с ума. Только воспоминания о Каз заставляли меня двигаться вперед, только мысли о том, что, если я ничего не предприму, ее участь окажется такой же, как у всех обитателей Ада: ее ждут вечные страдания. По-видимому, из-за меня ей придется еще хуже, и не только потому, что ее очаровала моя прекрасная ангельская сущность. Я сомневался, что Элигор когда-либо еще отпустит ее в реальный мир, так что она лишалась даже этого небольшого утешения.
«Нет, сейчас я не должен волноваться об этом, — сказал я себе, — до этого не дойдет, такой исход маловероятен. Надо действовать по порядку».
Я подошел к высокому окну и встал на массивный стул, сделанный из костей каких-то животных. Но даже добравшись до подоконника, я все равно не мог определить время. Казалось, мы находимся в нижней части высоких башен, метрах в тридцати от лабиринта шпилей и мостов, соединяющих здания — их я увидел, когда вышел из Вокзала. Неподалеку виднелась она из массивных городских стен, закрывая мне вид практически на все, кроме самих гигантских каменных сооружений, черных, как беззвездная ночь. Красный свет, заливавший внутренний двор, мог исходить от чего угодно: от дневного огня, от опасного пламени неподалеку или даже от ям, полных горячей лавы, которыми Пандемониум был усеян, точно норами гигантских сусликов.
Осторожно спустившись с подоконника неуклюжими движениями — цепляться я теперь мог только одной рукой, а другая все еще пульсировала от боли, я заметил что-то на сундуке, стоявшем у кровати. Среди набора мужских принадлежностей, щипчиков, щеток и прочего, лицевой стороной вниз лежало ручное зеркало. Я не видел своего собственного лица с тех пор, как попал в Ад. Я уже привык видеть свою серо-черную кожу в полосках, как у существ, обитающих в южноафриканских степях, и она мне даже нравилась (потому что была прочной, как шкура буйвола), но я не знал, каковы черты моего лица, хотя на ощупь они казались вполне человеческими. В Аду было очень мало отражающих поверхностей; я почти не видел стоячей воды, а большинство металлических предметов настолько заржавели или окислились, что в них уже ничего не отражалось. С чувством любопытства и тревоги я поднял зеркало.
Надо сказать, меня это шокировало.
Дело не в том, что цвет лица и остальной кожи не совпадал — здесь все было в порядке, потому что темно-серое тело и светло-серое лицо были покрыты одинаковыми полосами: черные линии шли с двух сторон ото рта, проходили через глаза и потом вверх к завиткам на лбу, которые больше походили на татуировки племени маори. Изо рта торчали клыки, но это мне уже было известно, и даже глаза соответствовали моей внешности: они были бледно-оранжевыми, с вертикальными зрачками, как у кошки. Но самое удивительное заключалось в том, что подо всем этим узнавалось мое лицо; это Бобби Доллар, сказал бы любой знакомый, просто слегка перекрашенный, будто наспех угнанная машина. Серьезно. Тело демона было всего лишь камуфляжем, и теперь я сомневался, что могу провести кого-то, кто знаком с моим земным обликом — включая Великого Герцога Элигора, монстра, которого я собирался ограбить.
Меня охватила паника. Все это время я ходил по Аду с более-менее моим собственным лицом. Почему это случилось? Ламех подвела меня? Или это Темюэль оказался предателем? Но зачем ему так изворачиваться, когда он мог бы просто сообщить, что я нахожусь в самовольной отлучке, и вышестоящие ангелы сделали бы все остальное? Казалось, что в связи с расследованием дела о моем друге Сэме и движении Третьего пути они и так были готовы вынести мне последний приговор.
Сам не зная того, я неделями бродил по Аду с огромной табличкой «УБЕЙТЕ МЕНЯ» на лбу.
Я постарался успокоиться. Может, это было вовсе не предательство Темюэля, а побочные эффекты перемещения в другое тело? В конце концов, я никогда не слышал, чтобы раньше ангелы использовали тела демонов. На Земле мои тела всегда выглядели примерно одинаково. Возможно, именно это и сказывается. Но разве у наших душ могут быть «встроенные» черты лица? Это казалось мне странным.
Дверь открылась, испугав меня так, что я выронил тяжелое зеркало. Я попробовал схватить его рукой, которая уже давно отсутствовала, но сумел лишь подставить свою (голую) ногу, на которое оно и приземлилось.
— Что же вы делаете, милорд? — сказала Белль. — Вы можете пораниться!
Служанка поспешила ко мне, подняла зеркало с такой легкостью, будто это был лист бумаги, а потом проводила меня до кровати.
— Слишком рано! Вам еще нельзя подниматься!
Она покачала головой, словно мама-горилла, недовольная своенравным отпрыском, и слегка подтолкнула меня, от чего я упал на матрас и чуть не свалился с другой стороны кровати.
— Давайте-ка назад в постель. Миледи разозлится на меня, если вы вдруг поранитесь. Хотите, чтобы я потеряла работу?
Я убедил ее, что точно этого не хотел, и по правде, было приятно снова оказаться в кровати, но я все еще не мог понять, что происходит. Почему леди Цинк была так добра со мной? В лучшем случае я тянул на очень мелкого рангом демона среди адской знати. Хозяйка же явно принадлежала к высшему обществу. Чего она от меня хотела?
И теперь я еще беспокоился о своем предательском лице. Волнение — это тяжелый труд, а мое тело все еще было ослабшим. Сон вскоре унес мои мысли вдаль.

Проснувшись, я увидел, как Вера и ее служанка аккуратно меняют мне повязки. Запястье почти полностью зажило, на месте зазубренных меток от укуса Блока выросла новая розоватая кожа, но что было удивительно — казалось, что в моем запястье уже растет новая кость. Не знаю, из чего сделаны эти адские тела, но на них раны заживают намного быстрее, чем на тех, что предоставляет нам Рай, и в тот момент я точно не мог пожаловаться. Ужасная боль прошла и теперь напоминала о себе лишь легкой пульсацией, и хотя в голове все еще покалывало, когда я очнулся, сейчас я чувствовал себя гораздо более здоровым, чем в начале моего адского приключения.
— Вы быстро поправляетесь! — сказал Вера, увидев, что я не сплю. Она быстро поднялась, как будто сидеть на кровати бодрствующего мужчины было вовсе не то же самое, что у постели спящего инвалида. — Думаю, вам уже можно выйти наружу. Что скажете?
Обалдеть! Я чувствовал себя на удивление хорошо, и хотя в дальнем углу моих мыслей все еще тикал таймер, я кивнул в ответ. Возможность отправиться на разведку мне не помешает.
— Отлично, — сказала она, выглядя по-детски довольной, совсем как девчонка. Почему эта женщина оказалась в Аду? Хотел ли я вообще это знать? — Тогда вечером мы отправимся на прогулку. Фрэнсис и Элизабет, двое моих близких друзей, устраивают вечеринку, и вы будете меня сопровождать, дорогой Снейкстафф.
Две женщины наряжали меня, и я перенес это испытание с достоинством. Какие бы мысли меня ни беспокоили, пока что Вера была со мной очень добра. В конце концов они вырядили меня в подходящие, по их мнению, одежды, которые включали в себя галстук и нечто вроде длинного пальто в викторианском стиле. Ну и костюмчик! Когда я был полностью одет, Вера сама аккуратно завязала мне галстук, больше похожий на тонкую ленту. Я подумал, что с ним напоминаю ковбоя-аристократа с Дикого Запада (учитывая цвет кожи и желтые глаза).
— Все дело в климате, — прошептала она мне на ухо. — Слишком жарко для обычного галстука.
— Мне обязательно его надевать? — Я никогда не любил эти удавки.
Вера посмотрела на меня с нескрываемым ужасом.
— Думаете, я отправлюсь с вами к моим дорогим друзьям, если вы не будете прилично одеты?
Ожидая, когда она закончит свои собственные приготовления, я неуклюже присел на стул и наблюдал, как крепкая Белль прибирает в моей комнате.
— Вы ей нравитесь, — сказала мне эта крупная женщина, подмигнув. Она с легкостью передвигала тяжелую мебель, словно та была сделана из картона, и тщательно мыла пол под ней. — Она считает вас красивым.
Я изо всех сил постарался улыбнуться, но чувствовал себя так, будто предаю Каз — не в том смысле, что я сделал что-то или собирался, но эти внезапные вечеринки и роскошные наряды не совсем совпадали с целью моего пребывания здесь. И все же это была приятная перемена.
«Мне всего лишь нужно разведать обстановку,  — убеждал я себя. — Я же шпион, в конце концов, вражеский агент. Нельзя осуждать агента за то, что он старается смешаться с толпой». 
Мы сели в автомашину, как назвала ее Вера, с водителем, и мне впервые представился шанс увидеть то самое транспортное средство, которое сбило меня у Вокзала. Оно было длинным и низким, а передняя решетка напоминала скотосбрасыватель локомотива, так что после такого столкновения я спасся чудом (если чудеса здесь возможны). Наш водитель по имени Генри был плотным и в остальном трудно поддающимся описанию существом, он молча открыл мне дверь, приглашая расположиться в роскошном салоне авто. От него исходил отчетливый нездоровый запах, похожий на формальдегид. Я перестал замечать отклонения во внешности даже самых нормальных на вид жителей, но не мог не заметить, что широко посаженные глаза Генри закрывала молочная пленка катаракты. Нелучший вариант для водителя. Несмотря на это, мы шустро пронеслись по городу и не попали в аварию. Наконец я мог внимательно осмотреть Красный город, и хотя казалось, что мы проезжали лишь по улицам самых богатых районов, где роскошные дома-башни скрывались за высокими заборами, я все же увидел немало ужасного, целую вереницу уродов и монстров, бродящих по грязным улицам. Когда движение замедлилось на переполненном перекрестке — тут, конечно, не было никаких светофоров или дорожных знаков, — было похоже, будто эти бедолаги собираются подойти к машине: может, чтобы попросить денег, а может, и с какими-то недобрыми намерениями, но никто из них так и не осмелился на это. Пару раз я даже видел, как один из них хватал своего товарища, намекая, что мы не самая лучшая цель, независимо от их умысла.
— Иногда улицы полны такого жара, что просто невозможно выходить наружу, — сказала Вера, словно замечтавшись. — Нам повезло, мой дорогой, что сегодня погода более приятная.
Под словом «приятная» подразумевалось то, что жару и вонь можно было вытерпеть, но лишь благодаря тому, что мое нынешнее тело было создано для Ада. Воздух Пандемониума был таким густым, что для нормального передвижения хотелось прорубить сквозь него дорогу, а еще я никак не мог привыкнуть к кислотному зловонию. Это было все равно что стоять у кипящего котла с мочой.
Обстановка немного улучшилась, когда мы прибыли в дом друзей Веры, потрясающий ансамбль из замковых башен, соединенных горизонтальными проходами. Угловые комнаты пестрили украшениями в стиле рококо: повсюду золотые листочки и неслыханное богатство напоказ. И дабы я не забывал, где нахожусь, все скульптуры и картины изображали сцены ужасных страданий, покалеченных фигур и известных издевательств, включая серию детальных гравюр, посвященных сожжению Жанны д'Арк на костре — ее тело пожирало пламя, а мученица молилась и рыдала.
Помимо странноватого вкуса в искусстве, я не мог отметить ничего адского в подруге Веры по имени Элизабет — прекрасной молодой брюнетке, еще более изящной, чем моя спасительница. Ее волосы были забраны высоко наверх, открывая бледный лоб. Ее муж (или парень — я не мог понять точно) Фрэнсис более походил на адского обитателя: его заросшее бородой лицо и вся кожа были покрыты шишками и фистулами. Казалось, что это вовсе не беспокоило Элизабет, которая называла его не иначе как «любовь моя» и «мой единственный». Они оба были одеты по моде Ренессанса, от чего мой викторианский образ выглядел чересчур современным, а их гости и вовсе носили одежды из десятка различных эпох, среди которых я даже не все смог узнать. Если не обращать внимания на явные физические недостатки многих посетителей дома, все это вполне сошло бы за старую добрую карнавальную вечеринку. Среди компании, собравшейся в этот счастливый час, было трудно смириться с мыслью об ужасных несчастьях, окружавших нас и находившихся в глубине под нами. Демонам казалось, что их ждет впереди целая вечность, полная вечеринок, на которых им прислуживают проклятые. Я мог бы возмутиться, но признаюсь, что был слишком уставшим для этого, а кроме того, было приятно передохнуть от постоянного спасения бегством.
«И вообще, что может изменить один ангел? — думал я. — Так продолжается уже тысячи и тысячи лет. Вините Бога, а не меня».
Одним из самых странных гостей оказался мужчина по имени Эл, видом напоминавший недавно захороненный труп: его глаза запали и подернулись пленкой, нос сгнил, а костюм покрылся плесенью. Несмотря на его непраздничный вид, казалось, что здесь он чувствовал себя в своей тарелке, а в один момент даже подошел ко мне и доверительно прошептал:
— Ты отхватил себе самую лучшую, парень. Лучше не может быть. Наша милая леди Цинк — прекрасная женщина.
Я взял бокал у проходившего мимо слуги. Напиток был не намного лучше, чем ром Рипраша, но бокал был хотя бы чистым, и я ощущал, как с каждым глотком горло и живот моего демонического тела восстанавливались. Гости говорили о разных вещах, и, беспокойно перемещаясь из комнаты в комнату, я подслушал с десяток разговоров, но не уловил ни единого упоминания о прошлом или о жизни на Земле. Вместо этого беседа походила на болтовню любых богатых существ: проблема поиска хорошей прислуги, сплетни о знакомых их круга, куда отправиться на выходные. Будто я тусуюсь с кучкой богатеньких фашистов; через какое-то время я просто перестал прислушиваться к жестокости их слов и больше не обращал на это внимания. Я действительно начинал думать, что меня не раскроют, так как все присутствовавшие казались совсем нелюбопытными. Никто не спросил, откуда я, довольствуясь лишь знанием того, что я был «гостем Веры». Теперь я был одним из них. Я был своим.
Я снова увидел Веру и Элизабет в большой гостиной, освещенной свечами, с высокими потолками, которые были украшены золотым орнаментом. Мы болтали, и тут к нам направился юноша в военной форме, ранее представленный мне как Фритц. Не считая нелепо выпяченной груди, он был, пожалуй, обладателем наиболее заурядной внешности, по крайней мере, по земным стандартам. Правда, среди гостей в целом было немало демонов, которые выглядели очень человечно.
— Элизабет! — завопил он. — Ты ни за что не поверишь, кто прибыл!
— Фритци, мой хороший, разве можно быть таким невежливым? — сказала ему Вера. — Мы же тут сплетничаем.
— Тогда я скажу вам кое-что, о чем вы точно захотите посплетничать, — ухмыляясь, сказал он. — Здесь сам глава.
Я обернулся, ожидая увидеть Ричарда Никсона, заносящего в дом недельный запас вина, но прибывший гость, окруженный небольшой свитой менее важных демонов, не был мне знаком — так я подумал. Высокий, худощавый, в черном фраке. Из-за вытянутого лица и острого, изогнутого носа он был похож на человекоподобного ворона. Потом я понял, кто это. Что еще хуже, я встречался с ним в облике земного Бобби Доллара, а значит, он мог меня узнать.
— Каим, Великий Глава Адского Совета, — громко представил его слуга. Это был тот самый засранец, защищавший Элигора на крупной конференции Ада и Рая в Сан-Джудасе незадолго до того, как Великий Герцог попытался сделать из меня отбивную.
Я мог лишь наблюдать, как этот адский ворон с глазами черными, как ночь, подходит к нам. Самое ужасное было в том, что он смотрел на меня и его губы начали растягиваться в улыбке.
Эта улыбка явно не предвещала ничего хорошего.

Глава 23
ДОЛГАЯ НОЧЬ В ОПЕРЕ

Каим подошел к нам, улыбаясь, словно кот, поймавший птичку; правда, с его клювообразным носом все будет наоборот — канарейка поймает кота. Мое сердце дико стучало, и если бы адские тела умели потеть, то я бы уже истекал потом, как тающий леденец. На раздумье оставалась лишь пара секунд — бежать или остаться? Если бы Великий Глава и его свита не стояли прямо между мной и выходом, то я, скорее всего, дал бы деру, а остальная часть дома походила на лабиринт, из которого не выбраться даже с компасом, поэтому я сделал глубокий вдох и приготовился.
Каим перевел взгляд от меня на девушек и, поклонившись, поцеловал руки сначала Элизабет, а потом Вере.
— Мы так рады, что вы удостоили нас своим визитом, ваша Честь, — сказала Элизабет. Ее слова были искренни, она произносила их довольным голосом, затаив дыхание.
— Я всегда рад посетить ваш великолепный дом, графиня, — ответил он, и я впервые услышал, как к Элизабет обратились по ее титулу. Это напомнило мне о Каз, о моей графине, заточенной где-то в недрах этого сумасшедшего города.
— Леди Цинк, я невероятно рад новой встрече с вами тоже.
Вера очаровательно покраснела. Казалось, она еще больше польщена вниманием Главы, чем Элизабет.
— Я рада, что вы не забыли меня, милорд.
— Называйте меня Каим, прошу вас. Я ведь здесь не по работе.
Затем он выпрямился и повернулся, чтобы осмотреть меня с ног до головы своими влажными и яркими глазами, будто я был привлекательным куском мяса, которым стоит полюбоваться с определенной высоты.
— А вы, должно быть, гость Веры. Снейкстафф, верно? В нашу последнюю встречу она не умолкая говорила о вас.
— Какая у вас память, Великий Глава! — Она обернулась ко мне. — Это было как раз той ночью, когда я обнаружила вас на дороге.
— То есть сбили его, как вы мне рассказали, — радостно и кокетливо улыбнулся ей Великий Глава, от чего его худощавое лицо с крупными чертами показалось еще более жутким, будто маска экзотического племени. — И прошу вас, леди Цинк — не хочу вас более поправлять, но называйте меня Каим.
Вера ответила радостным согласием, а Глава в это время снова повернулся ко мне. А я ведь только думал расслабиться. Вероятно, он заинтересовался мной из-за рассказа Веры.
— Сэр, теперь, когда я увидел вас вблизи, — начал он, — мне кажется, будто ваше лицо мне знакомо.
С таким же успехом он мог бы пробить мою грудную клетку и вырвать мне сердце.
— Мы раньше не встречались?
— О! В смысле, нет. Нет, вряд ли, — казалось, будто все вокруг уставились на меня. — Я редко бываю в Красном городе. В основном я работаю в… в Долине проклятия, это несколькими уровнями ниже.
— Симпатичное местечко, — сказал Каим таким тоном, что я понял — он никогда там не бывал. — Что ж, графиня, я желал бы познакомиться и с другими вашими гостями, а также с вашим мужем, который, кажется, затевает что-то нехорошее, болтая вон там со старым злодеем Папой Сергием. Так что, надеюсь, вы извините меня, если я покину вашу более приятную компанию. Хоть я и отдыхаю сегодня вечером, все равно не могу забыть про дела. — Элизабет и Вера понимающе закивали, а вороноподобный глава отвернулся, затем остановился и снова глянул на нас. — Кстати, графиня, я выделяю деньги на вечер в Дионисе, который состоится через два дня — будет то самое великое произведение Монтеверди, которое нам всем так нравится. Это будет важное событие — он Сам собирается играть главную роль в опере.
Я прямо слышал эту заглавную «С».
Он Сам? На мгновение я представил, как Сатана в гриме валькирии распевает арию. Это казалось маловероятным, но Вера и Элизабет приглушенно захихикали, будто Каим рассказал им что-то невероятно озорное.
— Это правда? — спросила Вера. — Как здорово!
— Да, и я буду счастлив, если обе леди придут. Со своими джентльменами, естественно. — Он слегка кивнул в мою сторону. — Я со всей скромностью предполагаю, что этот вечер станет главным предметом разговоров всего Красного города.
По дороге домой Вера казалась счастливой, будто подросток, который только что узнал, что выиграл поездку на какое-нибудь реалити-шоу. Ее переполняли эмоции от того, что Каим помнит ее и что он оказал нам великую честь, пригласив на свой вечер.
— Кого он имел в виду, когда говорил «Сам»? Кто будет в главной роли?
— Неважно, — кокетливо ответила она. — Вы все увидите. Это будет великолепно. Но давайте лучше поговорим о вас, мой дорогой и прекрасный друг. Вы так поразили Главу! Конечно, он отличается от нас. У большинства старожилов совсем другие… побуждения. Но было видно, что он о вас очень высокого мнения. Даже спросил, не встречались ли вы! И это Глава!
Кстати, в Аду правит не один президент, как, например, в США. Это просто титул, но зато очень весомый. Я слышал лишь о трех или четырех демонах — все из них Падшие, — в резюме которых значилась эта должность, так что в каком-то смысле эта работа намного серьезнее, чем у парня в Белом доме.
В общем, Вера была в очень приподнятом настроении. Как только я снял наряды, переоделся в ночную рубашку и начал готовиться ко сну, она зашла в мою комнату, все еще в вечернем платье, и настояла на том, чтобы мы обсудили все увлекательные события этого вечера, наряды всех людей и последние услышанные сплетни. Конечно, главной темой беседы стало приглашение Каима, и именно его она хотела хорошенько обсудить. Она устроилась на краешке кровати — я лежал под одеялом, она присела на него. Служанка Белль тоже была в комнате, готовая помочь своей госпоже, когда та отправится спать. За разговором Вера слегка поглаживала меня по голове, и я почувствовал к ней невероятную нежность. Я никак не ожидал, что здесь кто-либо сможет вызвать у меня подобные чувства. В этой нежности было и какое-то странное влечение ко всем этим старомодным вещам и манерам. Вера была красива, как фарфоровая кукла; она могла легко увлечься чем-то, как девчонка, и, как и Каз, вполне могла сойти за человеческое существо (за очень привлекательное существо) на Земле. Мне казалось, что я ей очень нравлюсь, и я не мог не обратить на это внимание. Она запускала пальцы в мои волосы, гладила по голове, от чего я чувствовал себя сонным и довольным, а еще очень спокойным, что редко бывало со мной на Земле, да и в Раю тоже. Но я не чувствовал ничего более серьезного, клянусь. Я восхищался ею и не мог не признать, что она была очень привлекательной, но у меня уже была девушка-демон — и к чему это привело? К тому же с самой первой ночи вместе Каз заняла столько места в моем сердце, что больше его ни для кого не хватило бы.
Но Вера была добра со мной. Я потянулся и сжал ее руку. Коснувшись ее, я на мгновение ощутил нечто странное — твердое и острое, и мы оба слегка подпрыгнули от неожиданности, но потом вместе рассмеялись. Я понял, что дотронулся до ее ногтей — длинных, блестящих и идеально ровных.
— А я все болтаю и болтаю! — сказала она. — Вы, дорогой мой, уже, должно быть, утомились. Пойдем, Белль, поможешь мне выбраться из этих одежд. Сегодня я не буду принимать ванну, я слишком устала и в то же время слишком взволнована. Думаю, я просто заползу в постель нагишом.
Вера и ее высокая служанка вышли, оставив меня наедине с ее интересным решением, но вдруг я почувствовал себя таким обессиленным, что уснул уже спустя несколько секунд.

Шли дни моего странного официального пребывания в Красном городе. Может, в своей Секте Лжецов Снейкстафф и не такой уж важный демон — что-то вроде юриста из небольшого городка по сравнению с работой Долориэля, Адвоката Рая, которому встречалось немало жуликов, но теперь меня и Снейкстаффа закрутило в омуте высшего общества, в адской версии жизни праздных богачей.
Было нелегко понять, как устроен Ад, потому что все здесь было настолько же странно и хаотично, насколько в Раю упорядоченно и неизменно. Мне было ясно, что, по крайней мере, Вера не находилась в самом центре событий. Ее друзья Фрэнсис и Элизабет были более важными шишками, она же — увлеченным участником событий, светской красавицей Ада, по-прежнему почитавшей все атрибуты и правила своей земной жизни. Она водила меня на различные встречи, и хотя я увидел немало действительно жутких людей (если их можно назвать «людьми»), было также много и других, кто, имея другую внешность, вполне вписался бы в интеллектуальную беседу на какой-нибудь вечеринке. Многие из проклятых и демонов были забавными, яркими и даже очаровательными (в том смысле, что с такими точно не хотелось бы ссориться).
Обо мне часто говорили, как о «новой пассии Веры», хотя между нами точно не было никаких романтических отношений. Иногда меня называли «находкой Веры», как будто на фоне моей неуклюжести и моих манер существа с низших уровней разумность и непредубежденность Веры проявлялись еще ярче. Некоторые из ее окружения были настроены откровенно враждебно по отношению ко мне; в основном это были молодые или молодо выглядящие мужчины, которые, вероятно, желали быть на моем месте, но для меня это являло собой лишь очередную занимательную грань этого разнообразного и богатого общества. Честно говоря, я даже начал находить определенный комфорт в своем пребывании в Аду, что сейчас жутко меня пугает и должно было бы напугать еще тогда, но меня охватило какое-то странное чувство довольства. Были моменты, когда я едва мог вспомнить самое начало своего путешествия, не говоря уже о земной жизни — это происходило, когда Вера нежно гладила меня по голове, сидя на моей кровати, и что-то шептала.
Лишь мысли о Каз возвращали меня к реальности. Расслабившись в приятной компании самых ужасных убийц и воров, я каждый раз вспоминал ее бледное лицо, и гнетущее чувство вины отрезвляло меня хотя бы ненадолго. Элигор был где-то рядом — я слышал, как о нем упоминают, затаив дыхание, будто это рок-звезда, живущая поблизости. Это означало, что Каз тоже рядом, хотя в таком огромном городе вряд ли я смогу случайно с ней встретиться. Но бывали и моменты, когда я едва ли чувствовал ее близость, я ощущал лишь удовольствие от собственной безопасности и всеобщего восхищения. В конце концов, жизнь-то налаживалась. Моя рука понемногу отрастала: новые кости появились из обрубка кисти, как ранние весенние побеги. Но в основном я просто наслаждался тем, что нахожусь в безопасности. Я был предметом охоты и преследования в течение долгого время, и не только в Аду.

Настало время ночи в опере. Меня нарядили, словно принца Альберта, а затем я долго ожидал Веру, которая, конечно же, в этот вечер хотела выглядеть идеально. Наконец она выбрала роскошное платье из красного вельвета с низким вырезом, которое обтягивало ее выдающиеся, почти пышные формы. Я был настолько расточителен в своих комплиментах ей, насколько мне хватило слов (я все еще не привык к их, казалось, нарочно старомодным речи и поведению). Генри подогнал машину, и мы отправились в театр.
Пандемониум теперь казался мне другим по сравнению с моим первым впечатлением, когда я прибыл сюда, истекая кровью и едва дыша. Да, он все еще был темным и абсурдным, но теперь больше напоминал какой-то зарубежный город из шпионских историй, вроде Берлина в период холодной войны или «Касабланку» Богарта — полных ужасных опасностей, но также предлагающих немало развлечений и возможностей. Но означало ли это, что, путешествуя в безопасности, я мог не обращать внимания на монстров на улицах города? Мог ли я игнорировать все эти страдания, которые и не снились отчаявшимся жителям стран третьего мира?
Да, в какой-то мере. Я уже начинал думать, что сделаю что угодно, лишь бы избежать изгнания из этого общества, лишь бы не отправиться снова бродить по улицам Ада без союзников или защитников; я был готов, если придется, пожертвовать своими принципами, забыть о своем ангельском прошлом, забыть обо всем. Именно так в меня закрадывался Ад. Но, несмотря ни на что, я не мог забыть Каз. Я вовсе не преувеличиваю, когда говорю, что лишь мысли о ней спасли меня от падения в бездну.
Я думал, что Театр Диониса будет похож на Ла Скала или нечто подобное, вроде такой роскошной оперы в огромном здании с колоннами классической постройки, которое с порога заявляет: «Эй, у нас тут все культурно!», но я совсем не принял во внимание адское чувство юмора. Театр находился в паре кварталов от площади Дис Патер, в самом конце широкой улицы, полной странных уродливых зданий, не похожих на высокие башни, в которых жили богачи — здесь, как в ульях, теснились остальные жители Пандемониума. На первых этажах расположились магазинчики и разные фирмы.
Когда я увидел вертикальную светящуюся вывеску с буквами, вечно покрытыми пылью, то понял всю иронию: Дионис был адской копией Театра Аполло в Гарлеме, в котором, кстати, я однажды бывал — да, ваш друг Бобби Доллар посещал нечто, смахивающее на представление религиозных паломников.
Улицу переполняли автомобили, повозки и даже более странные виды транспорта, на которые приезжали сильные мира сего, а также заинтересованные зеваки и кучка попрошаек, напоминавших стаю рычащих волков. Диониса охранял отряд крепких солдат, по вооружению которых можно было изучить всю историю орудия — от дубинок до паровых пулеметов Гатлинга. Большинство посетителей прибывали со своей личной охраной, так что даже самые отчаянные и опасные зеваки не решались подходить близко к зданию. Но это напоминало о том, что в любом месте, где богатство накапливалось методом хватай-беги, ваша безопасность зависела от того, сможете ли вы ее себе позволить.
Мы ожидали у входа, и я снова спросил Веру, кто же такой «Сам», исполнитель главной роли. Его имени не было на афишах, которые сообщали лишь название постановки — Коронация Поппеи . Лично я никогда о такой не слышал. Хотя, опять же, я особо и не увлекался классической музыкой или оперой, меня всегда больше привлекали джаз и блюз.
Хотя я понемногу привыкал к Аду, при виде интерьера театра все внутри у меня сжалось: он походил на старинные парижские катакомбы, полностью державшиеся на костях и черепах, пусть здесь они и были использованы более умело, чем просто для украшения стен или дверей. На арочном потолке изображались природные сцены — с использованием всех видов костей животных для скачущих овечек и безмятежного вида коров, за которыми, конечно, присматривали фигуры из человеческих скелетов. Из-за дрожащего пламени факелов мне даже показалось, что эти скелеты слегка двигаются, будто они ожили, но все еще заколдованы. Да, это все из-за факелов, хотя я и не так в этом уверен. Гигантские канделябры, балконы, колонны — все они были из человеческих и похожих на человеческие черепов и костей, многие из которых были выкрашены в ярко-красный, золотой или белый цвета, от чего весь театр казался странного вида цирком шапито.
Великий Глава Каим, сидящий в собственной ложе, помахал нам; это легкое движение длинных пальцев делало его еще более похожим на гигантскую птицу, расправившую перья. Вера была покорена тем, что такой важный тип выделил ее среди толпы. Я попытался улыбнуться.
Занавес поднялся, и представление началось. Я не очень понимал, в чем смысл, но вроде там было что-то про Древний Рим. Сначала пели персонажи, одетые богами и богинями, но музыка была совсем не такой, как в операх, которые я видел по телику и слышал по радио. Эта музыка была из эпохи Ренессанса или даже раньше, как мне показалось. На мгновение я задумался — показалась ли такая опера современной для Каз? Ведь она рассказывала, что жила намного раньше времен Ренессанса. От этих мыслей мне стало грустно. Было легче отогнать от себя подобные размышления, будто увести со сцены в темноту за парчовыми шторами лишнего персонажа.
Не желая думать о Каз — даже не знаю почему, — я снова обратил внимание на действие и вспомнил о загадочном «Самом», которого упоминал Каим. Ни один из актеров не казался мне необычным; все они были явно одаренными, но никого из них я не узнал. Изо всех сил стараясь разобрать слова, я понял, что эта опера — о римском императоре Нероне, том самом Нероне, через чей мост я попал в Ад. Ирония этой ситуации позабавила меня. Я подумал «сколько людей в этом оперном склепе вообще знают о существовании Моста Нерона?».
И вот настал выход того, кто изображал императора. Тогда я начал понимать, что происходит нечто странное. Нет, дело было не в актере, по крайней мере, не в его внешности. Он был не особо привлекательным, с крупным лицом, морщинистой шеей и слишком тощими ногами для тоги, которая была на нем надета, но я точно не узнал его. Однако его узнали все остальные и встретили аплодисментами, а также, к моему удивлению, свистом и даже смехом. К тому же в отличие от других певцов он явно не чувствовал себя привычно на сцене, так что мне он показался странным выбором на роль монарха. Я подумал, что у него наверняка замечательный голос, который компенсирует такую внешность, потому что все исполнители были просто высший класс. Я был слегка удивлен: когда он приготовился петь, его горло раздулось, как шейная сумка у лягушки-быка, хотя и это было не так уж странно: у каждого из исполнителей были определенные физические недостатки, указывавшие на их принадлежность к этому месту. Но когда он наконец запел свою арию, его голос оказался настоящим разочарованием: пел он очень хрипло и при этом слабо. Некоторые зрители засмеялись, от чего он даже запнулся. Насмешки становились все более громкими, но император продолжал петь, его горло раздувалось и сокращалось, будто мембраны аккордеона, а на лице проступил ужас к тому времени, когда публика начала откровенно кричать на него.
Он закончил, и на сцене появился другой исполнитель, но внимание зрителей было потеряно, и теперь многие из них громко разговаривали или смеялись. Я не мог понять, в чем дело, и задумался о том, почему высшему свету Ада вообще представили такого слабого певца, но тут мое внимание привлек шум в верхних ложах. Публика замолчала, и вдруг ария выступающего бедняги сопрано стала менее важной, ведь все обернулись, чтобы посмотреть, кто припозднился и занял свободное место в ложе Главы Каима.
Запоздалый гость выглядел не так, каким я его запомнил с нашей последней встречи, но все равно я узнал его мгновенно. На нем была безупречная белая форма, которую можно увидеть на королевских похоронных процессиях в старой кинохронике, правда, эта белая ткань была так мастерски украшена вкраплениями алого цвета, что я не сомневался — именно такой она и задумывалась. Под вопросом было лишь то, была ли это настоящая кровь или всего лишь краска. Догадаться было нетрудно.
Великий Герцог Элигор выглядел менее человечным, чем на Земле, но в то же время он меньше походил и на демона, чем в тот момент, когда я болтал ногами в нескольких метрах над полом офиса в Сан-Джудасе, пытаясь вырваться из его крепкой хватки. Его светлые волосы были коротко подстрижены, а лицо казалось более худым и старым, чем в земном облике Кеннета Валда. Скорее фашист-диктатор из выдуманной страны в Северной Европе, чем калифорнийский миллиардер. Человек жесткий и агрессивный, верный своим строгим принципам. Но это точно был он, Всадник Элигор, самый неприятный из всех демонов. Волосы на моем теле встали дыбом. К моему облегчению, я сидел в тени, и моя предательски узнаваемая маскировка не попадала в поле его зрения, пусть он и находился достаточно далеко от меня.
Как и многие другие, я наблюдал, как Элигор располагается на своем месте, и только тогда задумался, где же Каз. Но мое удивление длилось лишь пару секунд, потому что, как только Великий Герцог присел, один из его стражей открыл дверь в ложу, впуская внутрь вспышку из чистого белого золота.
Естественно, это была Каз.

Глава 24
НЕПОСТОЯННЫЙ

Казалось, будто мое сердце остановилось, действительно остановилось и никогда не начнет биться снова. Выражение лица Каз было пустым и неизменным, словно маска. На ней было длинное красное платье с узорами и вкраплениями белого цвета — наряд зеркально отражал форму ее господина, что было настоящим клеймом собственности помимо того, что страж усадил ее рядом с Великим Герцогом и встал позади нее, как тюремщик.
О, Боже, что творилось с моим сердцем! Все вернулось в один момент, наши отчаянные ночи вместе, месяцы страданий после; лишь остатки воли позволяли мне сдержаться и не кинуться к ней. Публика, все еще перешептываясь, снова обратила взоры на сцену — там опять вступил император, но я не мог отвести взгляда. Не могу даже представить, каково было выражение моего лица в тот момент. Наконец с силой и явным недовольством Вера ткнула меня локтем в ребра, что заставило меня вновь посмотреть на сцену, но еще долгое время я не мог думать ни о чем другом. Я украдкой поглядывал на Каз, но она не смотрела ни на меня, ни на кого-либо другого — даже на выступающих. Она сидела, опустив взгляд вниз, будто напуганная школьница. Элигор не обращал на нее никакого внимания, наблюдая за действием сквозь театральный бинокль.
Хихикание и глумление возобновились, когда певец с надутым горлом снова начал усердно взбираться по нотам своей арии, и было похоже, что он, как никогда раньше, сейчас хотел бы оказаться в другом месте. Свист становился все громче; когда он натуженно сорвался на высокой ноте, из галерки что-то кинули на сцену, но не попали в него. Он изо всех сил старался увернуться и в итоге ушел лишь с мерзким пятном на тунике от комка грязи или экскрементов.
Наблюдая за этим небольшим восстанием, назревавшим в передних рядах, я на мгновение почти забыл о Каз, которая находилась так мучительно близко. Я подумал, что из зала выводят того, кто пытался забросать исполнителя, но гвалт был практически всеобщим. В Театре Диониса разразилась анархия; прозвучало еще несколько нот из арии, и в императора запустили более тяжелым снарядом, который попал ему в живот и сбил с ног. Что-то еще ударило его по голове. По его лицу потекла кровь, капая на белую императорскую тунику. Он весь сжался, стараясь прикрыть голову руками. Усмешки становились все громче, а на сцену в съежившегося певца полетели камни, гнилая еда и даже более неприятные вещи, будто он был приговорен к публичному избиению.
Музыка продолжала играть, но исполнитель уже стоял, опершись на руки и колени, истекая кровью, испуская стоны. Публика кричала, издавая какие-то животные звуки, нараставшие с каждой секундой. Затем все быстро, почти одновременно, замолкли, обращая взгляды на ложу Великого Главы. Каим поднялся; его воронье лицо было искажено гневом, но вместо того, чтобы бранить непокорную толпу, он высунулся из ложи и указал своим длинным, вороньим когтем на исполнителя.
— Поднимайся, несчастный! Кем ты себя возомнил? Тебя привели сюда, чтобы петь, и ты будешь петь!
Актер поднял взгляд, его лицо было залито кровью, горло сдулось, и кожа повисла над грудью, как грязный слюнявчик.
— Прошу вас, Великий Глава, умоляю… Я не могу! — камень ударил его в плечо, почти сбив с ног. — Мне больно! Очень больно!
— Заткнись, жалкое неблагодарное существо! Ты хотел петь и будешь петь! Разве есть для тебя лучшая роль, чем твоя собственная презренная жизнь?
На пару секунд я забыл и о Каз, и о моем ненавистном враге Элигоре, потому что наконец понял, что происходит. Это был сам Нерон! Император, который пытался обмануть Ад, теперь пел историю своей собственной жалкой жизни, развлекая высокопоставленных лиц Ада.
Как я уже говорил, нет злопамятнее существа, чем демон.
В зале восстановился порядок, но для Нерона все стало еще хуже. Как только он начинал петь, в него бросали мусор и объедки, его сбивали с ног камнями, размером с голову ребенка. Я отчетливо слышал, как один такой камень сломал ему руку, но Каим не позволял Нерону остановиться, хотя становилось все труднее расслышать пение среди его криков боли и ужаса. Я продолжал поглядывать на Каз. На ее лице не проявлялись никакие эмоции, но Элигор явно наслаждался представлением, смеясь и перешептываясь с Каимом. Наконец ближе к середине оперы начался оглушительный «обстрел» более крупными предметами: в него бросали булыжники, которые прибили Нерона к сцене, и хотя он пытался выбраться, все было бесполезно. С этого момента началось полное сумасшествие. Некоторые зрители забрались на сцену и начали пинать его и избивать самыми крупными осколками камней. Нерон никак не сопротивлялся — казалось, этот ритуал разыгрывали уже не в первый раз. Музыканты храбро продолжали играть, но теперь их музыка звучала так, будто кто-то разбивал яйца об стену.
Когда от Нерона уже остались почти одни кровавые лохмотья, я поднял взгляд и увидел, как Элигор прощается с Каимом. Каз уже покинула ложу.
— Это было лучшее из его представлений, — громким и пронзительным голосом прокомментировал мужчина, сидящий позади меня. — Еще до Сенеки не дошло, а он уже готов.
Другими словами, это происходило регулярно. Нерон находился в Аду уже две тысячи лет и все еще постоянно подвергался публичному унижению, не считая того, что его терзали и ранили снова и снова. Что же они сделают со мной, если поймают? Император Нерон хотя бы был на их стороне.
По дороге домой Вера была спокойнее, чем обычно, и хотя она, как обычно, поглаживала меня по голове, пока мы мчались мимо красных огней Пандемониума, в ее движениях чувствовалась грубость, отвлеченность — может, она задумалась об увиденном, от чего она задевала ногтями мою кожу. Что касается меня, я должен был бы чувствовать себя испуганным и взволнованным, как это было в первые мгновения, когда я увидел Каз, но вместо этого я был просто опустошен. Слишком много всего для одного дня. Рычание парового двигателя и мерцание красных огней города утягивали меня в дремоту, и сопротивляться им становилось все труднее. Я вдруг представил себя на той сцене, избитого и истекающего кровью, когда вокруг смеются почетные жители Ада, но даже эта фантазия не удержала мое внимание, когда я почувствовал, что проваливаюсь все ниже, ниже и ниже.

— Крепче, — сказала кому-то Вера, ее голос звучал будто издалека. Я понял, что был пьян, но понимание никак не помогло. Пьян и слаб. Почему она разговаривает? Почему не даст мне поспать? — Нет, давай еще крепче, — повторила она.
— Не получается, миледи, — ответил ей низкий женский голос — это была Белль. — Не держится, хоть его рука и отрастает заново. Не получается закрепить.
— Тогда завяжи. Возьми веревку.
Вероятно, Белль помогала своей хозяйке надеть ночную рубашку, но с чего бы они стали делать это в моей комнате? Или это я лежал в комнате Веры? И почему они говорят про мою руку? Где бы я ни находился, лежал я точно неудобно, потому что все мои мышцы болели.
Я попытался открыть глаза, но это оказалось не так уж просто. Казалось, что даже веки стали тяжелыми, будто на них сверху положили монеты Харона. Но это мне уже знакомо, не так ли? Я уже пересекал Реку Смерти, ведь я — в Аду. Можно ли войти в нее дважды? Мои мысли путались, слипаясь, как тягучий сироп.
Наконец, приложив все свои усилия, я сумел открыть глаза. Да, я был в своей комнате, а Вера и Белль действительно мучились с веревками и завязками, но это никак не относилось к ночному одеянию леди Цинк, которая все еще была в вечернем платье. Упомянутая веревка обвязывала мою раненую руку, которая, видимо, выскочила из удерживающей повязки. Другая рука не представляла для них проблем — она была прочно привязана к спинке кровати.
Только когда Белль потянула за веревку, обвязанную вокруг моей руки чуть ниже локтя, я понял, что происходит, хотя сначала не мог понять причину. Я что, упал с кровати? Поранился? Зачем меня связывают? Но затем меня обдало холодным порывом реальности, и похмелье слегка отступило.
— Теперь можешь идти, Белль, — сказала Вера, когда обе мои руки были вытянуты и привязаны к кровати. То же самое случилось и с ногами, так что я чувствовал себя беспомощно, как овечка перед жертвоприношением. — Мне нужно поговорить с лордом Снейкстаффом наедине.
— Как вам угодно, госпожа.
Но Белль явно не хотела уходить и остановилась в дверях, чтобы посмотреть на результат своей работы: меня, похожего на индюшку, связанную перед жаркой.
Вера отмеряла шагами пространство возле моей кровати, румянец на ее лице стал насыщенного красного цвета.
— Неблагодарность, — в ее голосе тоже что-то изменилось. В нем больше не звучали нотки шарма и энергичности, и, хотя в это трудно поверить, честно скажу, что холод ее голоса напугал меня даже сильнее, чем все эти веревки. — Неблагодарность и непостоянство. Опять! Все вы такие! Я думала, что ты окажешься другим, Снейкстафф. Я так на это надеялась!
— Я не понимаю, о чем вы говорите, — мне трудно было говорить. Меня чем-то накачали или опоили.
— Все мужчины — лжецы,  — в ее голосе было столько ненависти, что я не мог поверить, что передо мной все та же женщина. — Шлюхи! Вы называете нас шлюхами! Но это вам не знаком стыд! Я видела ее! Видела, как ты пялился на эту грязную белокурую шлюшку Элигора! Почему она тебе понравилась? Почему же она тебе понравилась? — Она подошла сбоку и схватила меня за волосы, вырвав из них клок, и трясла меня за шею, пока чуть ли не сломала ее. Она была сильнее, чем я думал. — Я дала тебе все! Дала тебе свою любовь! Я бы дала тебе еще больше! Я бы сделала тебя одним из своих бессмертных! Но теперь ты сгниешь в Геенне огненной среди кучи навоза. Свинья!
Крича и заливаясь слезами от гнева, Вера начала забираться на мою широкую кровать. Будучи связанным, я мог лишь отвернуться от нее. Я был уверен, что она собирается ударить меня или расцарапать мне лицо, но вместо этого она принялась поспешно расстегивать корсаж своего платья, будто его теснота не давала ей нормально дышать. Она уперлась коленом мне в живот и стащила вниз лиф своего вечернего платья, открывая грудь. Странно, но именно в этот момент она была потрясающе красива: ее грудь тяжело вздымалась, темные волосы растрепались, и она села на меня сверху. Я подготовился к удару, но она наклонилась к моим брюкам и стала их расстегивать. Я с силой дернул веревки, но не мог высвободить ни руки, ни ноги, и хотя я изо всех сил старался спихнуть ее, это было все равно что драться с огромной дикой кошкой. Она села между моих ног, стаскивая с меня одежду, затем выпрямилась и зажала мои ноги своими. Она потянулась и схватила мой член, сжимая его, пока я не закричал.
— Несчастное существо. Мужчина! — ее взгляд был пугающим. Я же знал, повторял я себе, что Вера попала в Ад не просто так, но встреча с Каз изменила меня. Почему же я так хотел верить, что Вера была просто еще одной заблудшей душой, что ее доброта была искренней? Казалось, я не был самим собой.
Но то, что я думал о ней раньше, больше не имело значения. Имело значение то, кем она была на самом деле — сумасшедшим существом в припадке ярости. И я был ее пленником.
Продолжая сыпать проклятиями, Вера терлась об меня всем своим телом, затем сорвала с меня рубашку и стала водить грудью по моему лицу — она поднесла припухший сосок к моим губам, будто убитая горем истеричная мать, пытающаяся накормить молоком свое мертвое дитя. Я изо всех сил держался, чтобы не укусить ее, но пока она не причинила мне боли, и я все равно не смог бы выбраться, ведь обе мои руки — и здоровая, и раненая — были обездвижены. Я надеялся лишь на то, что помогу ей обуздать ее ярость и что после этого она меня выслушает. Но что бы я сказал ей? Конечно, я не любил ее, и, даже не зная правды о ее настоящей сущности, я не смог бы дать ей то, чего она хочет. Во мне было место лишь для любви к Каз: увидев ее в театре, я будто снова ожил, и даже когда я пытался увернуться от острых ногтей Веры, я по-прежнему ощущал, как сильно и невероятно мне не хватает графини Холодные Руки.
Уже рыдая, Вера сползла ниже и схватила меня за яйца. Я напрягся, напуганный возможностью узнать, каково это — потерять нечто более важное, чем руку, но, казалось, она намеревалась и дальше показывать свою пародию на страстное влечение. Она начала поглаживать, облизывать и прижимать мой член к своему лицу, бормоча нежные слова вперемешку с самыми жуткими угрозами. Да, такое вряд ли назовешь романтикой, только если вы не фанат крайностей вроде садомазохизма. За годы на Земле я повидал слишком много, чтобы наслаждаться этим. Не говоря уже о том, что я испытывал отвращение к боли. Но Вера была целеустремленной. Она тянула, сжимала, целовала меня и даже засунула внутрь меня палец, заставляя меня возбудиться против моей воли. Затем Вера скользнула вверх и села мне на грудь; она была обнажена по пояс, ее волосы полностью разметались по плечам, ее бледная грудь, на которой местами проступали красные пятна, качалась надо мной, как два церковных колокола.
— Я бы подождала, — тяжело дыша, сказала она, все еще держа мой член в своей руке, сжимая его, чтобы мое возбуждение не ушло. Она смотрела прямо мне в глаза. Ее взгляд снова изменился: она широко раскрыла глаза, полные болезненной отчаянности. — Я могла бы подождать нужного момента, дорогой. Прошло много времени, но мне ли не знать об ожидании. Я хотела, чтобы все было идеально!
Она сжимала мой член с такой силой, что я едва мог говорить.
— Это ведь не должно быть…
Ее глаза снова стали пустыми, будто по щелчку выключателя.
— Ты мог бы стать одним из моих бессмертных, Снейкстафф. Тебя бы оберегали вечно. А ты оказался лишь еще одним… несчастным, непостоянным, лживым мужчиной. Но ты никогда не вернешься к своей белокурой шлюшке. Ты принадлежишь мне. Я нашла тебя, а значит — ты мой!
Упершись коленями мне в подмышки, Вера начала возиться со своими длинными юбками, задирая их вверх. Громко зашуршали слои кринолина, обнажая несколько слоев белоснежных нижних юбок. Я чувствовал ее жар, но как я ни пытался увернуться или изогнуться, я не мог сбросить ее с себя. Ее полностью захватило безумие ее гнева и несчастья, примитивное и не совсем человеческое состояние. Она поднялась, слегка согнувшись, и стащила остальные юбки.
Между ног — кошмар.
Фиолетовое, темно-синее и яростно-красное, это больше походило на дрожащую и раздувшуюся медузу, чьи длинные щупальца из прозрачной плоти свисали на мой живот и бедра. Сначала они покалывали мою кожу, затем стали жалить, а потом мое тело загорелось огнем. Я закричал. Вера забралась на меня и потянулась руками к моей груди, но прежде чем ее пальцы коснулись меня, я наконец увидел прозрачные и гибкие иглы, как щетинки на расческе — они появлялись из-под ногтей леди Цинк и впивались в мою плоть. Она уже давно отравляла меня. Все это время, лаская меня, гладя по голове, она закачивала в меня свои яды, какие-то флюиды радости, от которых я становился тупым и счастливым. Но та отрава была не очень сильной. В отличие от яда, который попадал в меня теперь.
Кислотное жжение в паху вдруг сменилось на жгучий бренди, растекающийся по всем моим венам. Я чувствовал, как все мое тело отекает. Кровь стучала в мозгу, я едва мог что-либо видеть, но понимал, что она все еще не отводит от меня взгляда. Сумасшедшего взгляда Веры.
Существо у нее между ног издало хлюпающий звук, вроде жуткого, ни на что не похожего шлепка, а потом оно раскрылось. Среди похожих на рот складок виднелись ряды сотен крошечных игольчатых зубов, окруженных скользкой, блестящей розово-фиолетовой плотью.
Я точно попытался снова закричать, потому что она оторвала одну руку от моей груди — иголки ее ногтей высвободились неохотно, как плющ, отдираемый от стены. Этой же свободной рукой она накрыла мой рот и наклонилась ко мне. Мое сердце практически выскакивало из груди, а мой пах стремился к ней, предлагая себя и действуя по зову моей зараженной, горящей крови.
Ее движения замедлились, и я почувствовал эти невероятные крошечные зубы и закричал, хотя она закрывала мне рот рукой. Я кричал, кричал и кричал, не прекращая. Ее лицо опустилось ниже, рот был приоткрыт от экстаза, а затем ее глаза закрылись какой-то пленкой и стали молочно-белыми.
Она оседлала меня и двигалась без остановки, а жуткое существо между ее ног жевало, высасывало меня, пока я не взорвался и не наполнил ее. Леди Цинк упала на меня сверху, а мой разум наконец провалился в долгожданную темноту.

Глава 25
БЕЛОЕ МЯСО АНГЕЛОВ

— Неблагодарный! — крикнула Белль и снова ударила меня кулаком в челюсть, от чего мои зубы, кажется, зашатались, как шарики на счетах. У служанки Веры были огромные руки, да и сама она была чертовски сильной. — Она дала тебе свою любовь! Сделала тебя особенным!
Бум! Паф! Словно надписи из мультиков появлялись над моей головой при каждом ее ударе. Казалось, этой огромной стерве нет дела до того, что я связан и беспомощен. Она даже не была особо разъяренной. Ей просто нравилось выбивать из меня дерьмо.
Я ничего не говорил, потому что понял, что возмущаться в присутствии служанки было еще более бесполезным делом, чем при ее госпоже. Я старался смириться с моим избиением, но какая-то часть меня в этот момент представляла, что бы я сделал с этой огромной и противной женщиной, если бы смог вырваться.
После вечера в опере прошло несколько дней, и с того момента никто уже не выказывал показного гостеприимства — теперь я был лишь пленником. Каждую ночь, а иногда и днем Вера забиралась на меня. Я никогда не думал, что изнасилование может быть приятным, но теперь узнал это на собственном опыте. Беспомощность, ярость, стыд — все эти ощущения открылись мне с совершенно новой стороны. Я даже познал чувство глубочайшего страха, ощущения того, что моя жизнь больше мне не принадлежит, что все происходящее находится вне моего контроля. Иногда я рыдал, и не только от того, что меня использовали. Я всегда ждал, когда останусь один. Это все, что теперь у меня было.
Белль ударила меня в последний раз — так сильно, что я врезался головой в спинку кровати. Это уже стало традицией: она убирала в комнате, хотя не так тщательно, как раньше, выносила мой ночной горшок, а потом избивала меня до полуобморока. Наша Белль телосложением напоминала борца-тяжеловеса: у нее были длинные руки и крепкое тело. Думаю, в жизни она весила килограммов восемьдесят — восемьдесят пять, прямо футбольный защитник, но теперь с острыми наростами, торчащими из ее суставов, она, должно быть, накинула еще десяток. Другими словами, она была намного больше меня, а ее демоническое тело обладало огромной силой.
— Ты должен целовать ей руки и благодарить за то, что она оставила тебя, — выходя, сказала Белль. — Я бы оторвала тебе голову и вышвырнула бы на помойку. Я-то знаю, как обращаться с такими, как ты.
— Не сомневаюсь в этом.
В голове все еще звенело, было бы разумнее держать рот на замке, но мне уже было все равно. Уничтожьте меня — это будет приятнее и уж точно менее унизительно.
— Не сомневаюсь, что ты всегда нравилась парням — с твоим-то лицом и фигурой.
Она ухмыльнулась:
— Думаешь, у меня не было мужчин? Они караулили меня у дверей моего дома. Приносили мне деньги! — Она гордо подняла подбородок. — У меня их было не меньше, чем у Веры. Просто я не такая сентиментальная. Не надо мне никаких «бессмертных». Нет-нет, я бы лучше бросила тебя в огонь и проследила бы, чтобы ты сгорел дотла, парнишка.
Да уж, она была само очарование. Хотел бы я назвать ее «плохим копом» по сравнению с «хорошим копом» в виде ее хозяйки, но если выбирать из двух зол — пожалуй, я соглашусь на избиения вместо изнасилования, хоть мой насильник и был слезливой и бранящейся женщиной. Боже, ведь не раз мне твердили: не доверяй никому в Аду! Да, яд радости от Веры запудрил мне мозги, но тем не менее моя голова все это время работала вполне осознанно, так что я тоже виноват. Я был неосторожен и теперь поплатился за это.
Закончив, Вера редко удостаивала меня взгляда; когда ее конвульсии прекращались, она слезала с меня и приводила свои одежды в должный вид. Сегодня она напоминала героиню старых фильмов, где муж и жена спят в разных кроватях: на ней была надета ночная рубашка невероятно благопристойного вида, которая закрывала ее длинные ноги, а вместе с ними и весь ужас меж ее ног. Она была и Миной Харкер, и Дракулой в одном лице; викторианской девственницей и существом из темноты.
— Вера. Вера, поговори же со мной.
Было трудно говорить нормальным голосом после всей боли, которую я испытал, но я боролся за свое выживание.
— Почему все должно быть именно так? Из-за того, что я посмотрел в театре на ту женщину? Я просто подумал, что это моя знакомая. Это никак не связано с тобой.
— Никак не связано со мной, — ее голос звучал мрачно, а слова — жестоко. После ежедневного нападения на меня она всегда становилась такой. — В этом вся проблема. Я хотела, чтобы тебя волновала только я. Чтобы ты смотрел только на меня. 
Я пытался разговорить ее, объясниться, сделать хоть что-нибудь, лишь бы она пошла на контакт. Я понимал, что она уже теряет интерес ко мне. Ее жуткий гнев, ее почти драматическое отношение к моей «измене» начинали остывать, но я все равно не был настолько глуп, чтобы представить, что после всего этого она просто меня отпустит.
— Послушай, мы же можем начать все сначала!
Она даже не подумала ответить, лишь покачала головой и соскользнула с кровати, а затем вышла из комнаты, ее голые ноги зашелестели по каменному полу. Белль, которая теперь всегда сторожила комнату во время припадков безумия Веры, презрительно посмотрела на меня.
— Ты скоро надоешь ей. Может, она отдаст тебя в мое распоряжение. Я сверну тебе шею, как цыпленку, и тогда ты точно никому не причинишь вреда.
Я ничего не ответил, но задумался, к чему приведет сломанная шея в таком месте. По-видимому, это меня не убьет, так как, насколько мне известно, в Аду никто не умирает, но и особо приятным опытом это тоже не станет — особенно если меня бросят в какую-нибудь мусорную кучу или сожгут, чем они обе мне угрожали. Не говоря уже о том, что, когда моя душа окажется на станции выдачи новых тел, служители Ада заметят, что надо мной мерцает нечто вроде нимба. От Ламех я узнал, что уничтожение моего демонического тела не освободит меня от этих кошмаров. Если я не сумею сам покинуть Ад по той тропе, которую подсказали мне Темюэль и ангел-хранитель Ламех, я останусь здесь навсегда.
Когда дверь за Белль захлопнулась, я вернулся к своим делам. Чего не осознавали хозяйка и ее слуга — моя рука не только отрастала заново, но и мои пальцы снова начинали двигаться. Толстая серая кожа моего демонического тела была всего лишь покрыта полосками, но зато мои руки были настоящим оружием — с закругленными и острыми черными когтями, которые на здоровой руке были размером с клюв попугая. На вновь отрастающей руке когти выглядели менее впечатляюще, но когда я выворачивал ее до такой степени, что боль напоминала о той встрече с Блоком, я как раз мог достать до веревки когтем указательного пальца.
Это было хоть какое-то начало. Я подумал, что если вытяну руку достаточно далеко, несмотря на боль (а боль, видит Бог, была ужасной), то я смогу растрепать конец веревки, которой моя раненая рука была привязана к спинке кровати. Веревка была из толстой кожи, и уже после часа попыток мой коготь затупился, но я обнаружил, что если болезненно извернуться в другую сторону, то получится заточить его о металлический столбик кровати и сделать снова достаточно острым, чтобы продолжить начатое.
Не стоит и говорить, что этот процесс тянулся мучительно медленно, да и шансы на то, что я продержусь так достаточно долго, чтобы одолеть всю веревку, были мизерными — но лучшего плана у меня не было. И леди Цинк, и ее слуга были сумасшедшими. Никто не собирался спасать меня, а с каждым часом я становился все слабее. Какая ирония: Вера подобрала меня, когда я истекал кровью, и выходила меня, но теперь она забирала у меня нечто жизненно важное, хотя я даже не был уверен, что именно. Я говорю не только о ценных жидкостях моего тела: казалось, она выпивает все мое существо и с каждым разом осушает меня все сильнее.
Как-то ночью Громила Белль снова затягивала веревки на моей здоровой руке — я был настолько слаб, что ноги мне уже не связывали — когда вдруг я не выдержал и спросил: почему они с Верой так ненавидят мужчин?
Вера забрала из меня так много, что Белль уже почти перестала избивать меня и теперь посмотрела с искренним изумлением.
— Ненавидим мужчин? Это лишь доказывает, что ты ничего не понял. Лично для меня мужчины даже не стоят того, чтобы их ненавидеть. Они лишь средство достижения цели, вот и все. Все мои мужья, парни, жильцы, все они приносили мне деньги. И они не были нужны мне живыми, чтобы тратить их со мной — в действительности я даже не хотела об этом спорить, так что я расправлялась с ними. Если бы я могла привлекать женщин — богатых женщин, то так бы и сделала. Я и так убила парочку. Но миледи, она другая. Она любит . Любит так сильно, что не может удержаться.
— И показывает это чертовски забавным способом.
Белль покачала головой, ее огромная челюсть выдвинулась вперед от раздражения.
— Это идеальный способ проявить чувства. Она словно бабочка. Живет ради любви и умирает ради любви.
— Сейчас умирает точно не она.
Бель заворчала, затем протянула руку и лениво ударила меня, от чего я потерял пару зубов.
— Ты ничего не понимаешь. Тебе известно, почему ее зовут леди Цинк?
От удара у меня все еще звенело в ушах. Но я собрался с силами и покачал головой.
— В прежней жизни, в Бухаресте, она была богатой женщиной. У нее было много любовников. Но этих мужчин никогда больше не видели. Она совершила лишь одну ошибку — пустила в свою постель местного банкира. Когда он исчез, его жена подняла шумиху. Полиция обследовала дом Веры и нашла в ее подвале три десятка цинковых гробов: в каждом было окошко, через которое было видно лицо трупа, а все гробы были расставлены так, будто это джентльмены, которые пришли на вечеринку. Вера спускалась к ним, присаживалась на стул и разговаривала с ними, смотрела на своих любимых неверных мужчин. Она не могла позволить себе потерять их, так что, когда она чувствовала, что их интерес к ней остывает, она подсыпала им яд, от чего их тела тоже остывали. Ее любовь слишком сильна, понимаешь? Слишком сильна. Это было прекрасно.
Белль положила свою огромную жесткую руку мне на голову и приложила меня об спинку кровати так, что мои мозги врезались в череп изнутри.
— Она предложила тебе такую любовь, но в ответ ты лишь плюнул ей в лицо. Ты не станешь одним из ее бессмертных, как те мужчины.
На этом она меня оставила. Я провел еще одну ночь в отчаянной и болезненной борьбе, пытаясь прорвать прочную кожаную веревку на моем запястье. Цинковые гробы. Штук тридцать или даже больше. Вот какова была любовь Веры. Я был на очереди, но явно не собирался попасть в один из этих серых металлических ящиков.
Я потерял счет ночам, по которым Вера посещала и осушала меня. Я даже не волновался о веревках, потому что в паху все так зудело и кололо, что я бы расчесал себя до костей, будь мои руки свободны. От меня оставалось не так уж много — она выпила меня почти до дна. Я уже перестал мечтать о Каз, находясь лишь в двух видах полузабытья — в одном из них меня ждала обжигающая боль и затем опустошение, в другом же меня окутывала слабость, из которой я все реже вырывался, чтобы перерезать когтем толстую кожаную веревку. Наступит час, и Вера отведает меня до дна, возьмет все остатки, и это будет конец. Белль уже предупредила; что после этого я отправлюсь в печь, потому что она не хотела, чтобы хозяйка горевала над моими останками.
Да, я больше не предавался мечтам о Каз, но все же немного мечтал — это были те нездоровые фантазии, которые являются в бреду лихорадки; они кажутся запутанными, но на самом деле ничего не значат. Именно поэтому той ночью я не сразу понял, что уже не сплю, что нечто наклонилось надо мной, положив руки мне на грудь.
Я был так слаб, что какое-то время просто смотрел на него в свете единственной свечи, освещавшей комнату. С одной стороны, до этого момента мне не удавалось рассмотреть лицо существа, склонившегося надо мной с таким же голодным взглядом, как у Веры; с другой же, я знал это лицо лучше, чем свое собственное — серая сморщенная плоть, отвисшая нижняя челюсть, крошечные зубы и сверкающие, как у акулы, глаза. «Улыбающийся убийца».
— Оно искало тебя, — его голос напоминал скрипучий шепот. — Оно искало так долго, Бобби-Плохой ангел. Теперь оно нашло. 
Костлявое существо забралось на меня и с мрачным видом стало тыкать мне в лицо печально знакомым четырехгранным лезвием; каждый удар причинял боль, словно неумелый укол. Убийственное создание как-то изменилось, его кожа потемнела, тело истощилось, а мускулы выпирали еще сильнее.
— Что… что тебе нужно? — Я перенес свой вес на другую сторону, готовый применить всю силу, чтобы оборвать обтрепанную веревку. Не думаю, что она уже могла порваться, но выбора у меня не было. Мои движения взбесили «убийцу». Он прислонил лезвие к моему верхнему веку. Я замер. Капля крови появилась на моих ресницах и скатилась по глазу, но я не посмел моргнуть.
— Что тебе нужно?
Должно быть, мой голос был полон страха, потому что я действительно боялся. Я практически исчерпал всю свою веру — веру в Бога, если угодно, — а теперь ситуация стала еще серьезнее.
— Что ему нужно? — «Улыбающийся убийца» издал потрескивающий звук, будто гремучая змея. — Ему нужно перо. Долго шел за пером. Скажи, где перо, иначе оно заберет глаз плохого ангела к себе в карман и сердце плохого, злого ангела на обед, — его изуродованный рот внезапно растянулся, показывая ухмылку. — У плохого ангела самое мягкое мясо. Плохие ангелы всегда такие вкусные. 

Глава 26
БЕССМЕРТНЫЕ

Даже будучи свободным и вооруженным, я едва спасся после встреч с этим проклятым убийцей, но сейчас я был привязан к кровати и обессилен после бесконечных атак леди Цинк. Мне ничего не оставалось, кроме как тянуть время.
— Зачем тебе перо? — спросил я, чертовски хорошо зная, что оно нужно его господину — Элигору. — В смысле, тут его у меня нет. Я бы не смог его отдать тебе, даже если бы захотел. Оно на Земле. Ты же понимаешь, что я имею в виду? Земля, реальный мир?
«Улыбающийся убийца» лишь еще сильнее прижал лезвие к моему веку. Клянусь, я чувствовал, как оно касается роговицы глаза. А это нехорошо.
— Перо, — сказал он. — Отдай.
— У меня его нет! — Интересно, он слишком глупый или покалеченный, чтобы понять? Моя и так шаткая вера в возможность компромисса начала угасать, но тут я медленно согнул ноги в коленях и прижал к телу. — Но я могу достать перо, если ты поможешь мне выбраться отсюда…
Он наклонился еще ниже. Его дыхание… Не хочу даже вспоминать. Хищное. Болезненное. Могильное.
— Нужно перо, — прошептал он. — Сейчас. 
Я ударил «улыбающегося убийцу» ногами в грудь и оттолкнул его изо всех сил, целясь в буфет, полный стеклянной посуды и других бьющихся предметов. Он был легким, будто девятилетний ребенок, и, к моему удивлению, от удара он отлетел, как взметнувшийся в небо воздушный змей. Он влетел в буфет, разбив почти половину его содержимого и устроив настоящий Армагеддон. Я всем телом налег на веревку, которую растрепывал все эти дни, и дернул изо всех сил. Остатки веревки натянулись, и я почувствовал, как она понемногу поддается, но все равно не рвется. А еще это было больно, словно одиннадцать сук на сучьей лодке. 
Все еще зажав в руке свой длинный нож, «улыбающийся убийца» скакал по комнате, будто попрыгунчик. Его улыбка была ужасающей, но сейчас он уже не улыбался. Выражение его истощенного лица было пустым и мертвым, как и все в нем. Все еще пребывая в панике, я вдруг подумал, что за все годы жанра ужасов в кино только Борис Карлофф поймал нужный образ — этот вялый, странный и мрачный взгляд ожившего трупа. Затем «убийца» подошел к изножью кровати, крадясь, как тарантул, выползший из своей норы, и его первый жуткий удар пришелся на мою ногу. Это было чертовски больно — вот все, что я могу сказать об этом.
Лицо моего соперника было настолько лишено эмоций, что я подумал, не повредился ли он умом после столкновения с буфетом — если ум у него вообще был. Казалось, его не интересует ничего, кроме возможности ударить меня ножом, лезвие которого выскакивало со змеиным шипением. Я пытался блокировать все его удары, отбиваясь ногами или всем телом, но пришлось пожертвовать некоторыми мясистыми местами, чтобы спасти более важные органы. Его нож взлетал то тут, то там, а я все еще был привязан к кровати. Ситуация по-прежнему была дерьмовой, и я понимал, что не смогу долго с ним бороться.
— Хватит! Я дам тебе перо! — тяжело дыша, сказал я, но казалось, что «улыбающийся убийца» уже позабыл, зачем он здесь. Его атаки стали менее дикими и более обдуманными. Он двигался вокруг кровати, следя за движениями моих ног.
Вдруг освещение в комнате изменилось, все тени переметнулись на одну сторону, будто испугавшись чего-то. В дверном проеме появились маленькие огоньки от канделябра, который держала изумленная Белль.
— Что здесь происходит?
Можно понять, что в этот момент я уже находился на грани сумасшествия, но я подумал, что моим единственным шансом будет натравить Белль или ее хозяйку на уродца, который с таким удовольствием проделывал дыры в моем теле, поэтому я закричал:
— Это она! Убей ее! А потом можешь освободить меня, как и договаривались!
(Не знаю, удалось ли мне кого-то обмануть таким образом или же я просто сам себя выставил идиотом, но предположу, что именно это и спасло меня.)
Белль обрушила тяжелый канделябр на руку «убийцы», от чего он выронил лезвие; затем она ткнула свечами ему в лицо и обожгла его щеку — он зашипел и бросился на нее. Она пошатнулась и уронила канделябр. Несколько свечей вывалилось на пол, но от оставшихся на стенах заплясали длинные и странные тени схватки двух монстров: маленькое, костлявое существо кусало и царапало большое, словно злобный хорек.
Я подобрал ноги и снова потянул веревку, связывавшую мою правую руку, превозмогая мучительную боль. Ощущение было такое, будто я вырываю свою руку из плечевого сустава. Я достаточно обтрепал веревку, потому что она наконец порвалась, и теперь лишь здоровая рука оставалась связанной. Над этим тоже предстояло поработать, так что я начал перегрызать очередную веревку, но уже острыми демоническими зубами. Звуки, доносившиеся с пола, становились все более животными. Я не мог понять, кто побеждает, и, честно говоря, не болел ни за кого из них.
Веревка давалась тяжело, но в конце концов я одолел ее. Первые секунды свободы были прекрасны, но когда я опустил руки после того, как неделю или даже две находился в позиции распятого, меня как будто пырнули ножом в обе подмышки одновременно. Но к тому моменту я уже почти привык к боли. Я как бы соскользнул с кровати, схватил штаны и побежал.
Вера не прибежала на шум, значит, она либо находилась в другой части дома, либо, если мне сегодня везло, вообще куда-то ушла. Но даже в отсутствие Веры надо было, чтобы Белль и «улыбающийся убийца» серьезно поколотили друг друга, ведь в моем нынешнем состоянии я не справился бы ни с одним из них.
Белль лягнула меня своей длинной крепкой ногой, будто разъяренная анаконда, но «убийца» все еще цеплялся за нее, так что я перепрыгнул через тела и пошел по коридору. Если миледи пока ничего не услышала, то ее комната должна быть пуста, а мне надо было кое-что взять оттуда.
В своей странной старомодной манере Вера была заботлива и даже несколько раз показала мне свой будуар: в скромном халате она встречала меня по утрам и предлагала чай, а иногда «случайно» оставляла дверь открытой, так что я видел изящно разбросанные тут и там предметы нижнего белья. Именно поэтому я легко нашел ее комнату и примерно знал, где у нее хранятся драгоценности и деньги. Направляясь к предполагаемому комоду, я нагнулся, чтобы поднять кочергу, лежавшую у камина (да, в Аду есть камины. В некоторых частях Пандемониума так жарко, что они используются в качестве кондиционера). Я был рад почувствовать приятную тяжесть кочерги — наконец-то у меня было хоть какое-то средство защиты, но я все равно оглядывался в поисках более традиционного оружия. Я мог бы найти что-нибудь острое на кухне, но не хотел идти туда через весь дом — я мог покинуть его через ближайшие ко мне выходы.
В коробке с украшениями Веры — кольцами и подвесками — я нашел пару десятков медных горсток (так эти монеты и назывались «горстки»). Набив ими карманы, я заметил странную тень в дальнем углу комнаты. Мне показалось, что одна из картин Веры, где изображалось фруктовое дерево с птицами, стала толще с одной стороны. Но подойдя поближе, я увидел, что за ней скрывалась дверь, которая не была закрыта до конца.
Я замер. Вдруг Вера все же здесь? Но зачем ей тайная дверь? Может, это запасной туннель? Возможно, она услышала крики и осторожность перевесила ее отвагу?
Я открыл дверь и обнаружил проход, выложенный кирпичом и расширяющийся вперед и вниз — за углом он уже исчезал. На стене был закреплен горящий факел. Кто-то точно находился там, внизу. Но, поворачиваясь обратно, я услышал, что схватка «убийцы» и Белль уже переместилась в коридор — удары, тяжелое дыхание и звуки ножа, входящего в плоть, стали громче. Кто бы ни победил в этой битве, путь к остальной части дома мне был отрезан. Теперь у меня оставался только один вариант — идти вниз.
Я выставил кочергу вперед и держал ее, как рапиру, пробираясь вперед по туннелю, ведь в таком низком и узком проходе будет удобнее пронзить врага, чем ударить. Кирпичный проход все извивался и извивался, все время уходя глубже вниз, и уже скоро я понял, что нахожусь ниже основания самого дома. Я мог расслышать голоса или скорее один голос, который усиливало эхо. Я сделал еще несколько шагов вперед и увидел свет, поэтому дальше передвигался как можно тише, держась ближе к стене и останавливаясь у каждого поворота, чтобы глянуть вперед, и вот внезапно коридор заметно расширился.
Вероятно, я был в подвале, но этим словом невозможно полностью описать увиденное. Это была пещера , именно пещера под домом Веры — со сталактитами и сталагмитами на основании и потолке, все как надо. Двигаясь через темноту от одного факела к другому, я вдруг отчетливо услышал голос Веры. Я не смог разобрать все слова, но там было что-то про «я разочарована» и «ты уж точно знаешь» — она явно беседовала с кем-то. И это меня обеспокоило. Я точно не хотел бороться с Верой, которая была маленькой хрупкой женщиной, и, естественно, желал избежать столкновения с ее союзниками. Я подумал было о том, чтобы вернуться назад, но к этому времени либо Белль, либо «улыбающийся убийца» — что более вероятно — уже расправился с соперником и направлялся за мной.
Я старался красться как можно тише. Теперь я увидел, что это была не столько пещера, сколько склад или перегонный цех, а может, сразу и то и другое. Едва видимые в тусклом свете, повсюду стояли стеклянные емкости, каждая размером с большой варочный котел; они рядами стояли на полках до самого потолка, который тут был низким. Такое чувство, что Вера устроила тут подпольный склад медикаментов.
— Конечно, я тебя не виню, — услышал я ее голос. — Я вовсе не виню тебя. Каждый из вас заслужил свое место здесь. Каждый…
Пробираясь на цыпочках вперед, я старался найти удобную точку наблюдения, чтобы рассмотреть, с кем разговаривает Вера, но в одной из емкостей странно мелькнул свет, и она привлекла мое внимание.
Что-то посмотрело на меня оттуда. Голова. Голова без тела.
Нет, понял я, наклоняясь к емкости, она была не совсем без тела, просто все остальные части и конечности также находились за стеклом, но не были никак связаны друг с другом. Я посмотрел на другие емкости и увидел предплечья, к которым присоединялись запястья, а пальцы прижимались к стеклу изнутри, словно морская звезда, только серо-зеленого цвета. Я видел стопы, я видел лица, отделенные от черепа и похожие на маски, и, конечно, пенисы — их здесь тоже было немало (правда, не более одного на емкость). И в каждом сосуде, будто солнце, вокруг которого вращались жуткие бледные планеты, плавала голова.
С отвращением я осмотрел все ряды емкостей: на нижних полках, на верхних полках, затем снова взглянул на те, которые находились на уровне моих глаз — полки находились по обе стороны центрального прохода. Я понял, что, по-видимому, передо мной Верины Бессмертные, все те заслужившие почет любовники, которые обращались с ней именно так, как она хотела.
«И где они в итоге оказались, черт возьми»,  — подумал я.
Вдруг ближайшая ко мне бестелесная голова подмигнула и ухмыльнулась.
Обычно, занимаясь тайной слежкой, я не начинаю вопить, как перепуганный ребенок, но в этом случае уже было слишком поздно. Своим громким криком я не только спугнул Веру, но и, вероятно, подсказал «улыбающемуся убийце» свое местонахождение. Вполне возможно, что меня услышали и жители нижних уровней Аваддона. Все головы вокруг меня начали просыпаться, оглядываясь в поисках того, кто издал такой девчачий вопль и пробудил их от формальдегидного сна.
Теперь уже не было смысла прятаться или бесшумно красться. Я пошел вперед прямо через центр прохода. Вера стояла посреди пещерной комнаты в окружении жутких полок со стеклянными сосудами, в каждом из которых плавал человеческий набор из рук, сердец, яиц и выпученных глаз.
Я недооценил ее. Я ожидал, что ее удивит мое присутствие или хотя бы заставит зарыдать и закричать прежде, чем она бросится на меня. Однако она напала сразу и беззвучно, широко раскинув руки. Она пыталась зацепиться за меня, как будто хотела выцарапать мне глаза; странно, ведь она находилась пока слишком далеко, чтобы достать до моего лица. Но примерно через тысячную долю секунды ее коготки щелкнули, будто электрошокер — она едва не задела меня.
Видимо, ее яд годился не только для любовных утех.
Итак, у меня была каминная кочерга, у нее — на каждом коготке двухметровые ядовитые усики, которые могли убить меня. Вера снова атаковала. Я бросился вниз, и в итоге она смахнула с полки одну из емкостей. Стекло разбилось и рассыпалось по полу, жидкость вместе с частями тела растеклась в разные стороны. Мне пришлось перепрыгнуть через обрубленные руки, которые тут же поползли к Вере. Она резко щелкнула обеими руками. Я откатился, избегая прикосновения ее едва видимых нитей, а затем, приблизившись, ударил ее кочергой, стараясь пронзить ее живот. Она согнулась вдвое, но большего вреда я ей не нанес: она снова вздернула руки и постаралась поймать меня своими жалящими нитями. Одна из них зацепила меня и обвилась вокруг шеи, обжигая, будто напалм. Нить все сильнее сжимала мое горло, и я чувствовал, что разум покидает меня, а боль становится невыносимой, жестокой, словно мощный электрический разряд, словно электрический угорь, обвивший мою шею и выжимающий из меня остатки жизни.
Вдруг волна мучений отхлынула. Краем глаза я заметил, что Вера пытается отпихнуть что-то. Одна из рук, выбравшаяся из разбитой банки, вцепилась в ее щиколотку. Наконец она сумела стряхнуть ее и снова обратила все свое внимание на меня, но к тому моменту у меня уже родилась идея.
Я схватился за жалящую нить, душившую меня. Ощущение было такое, будто моя рука коснулась раскаленного металла, но, как я говорил, я научился справляться с болью. Я с силой дернул за нее, затем собрался с силами и продолжил тянуть, хотя казалось, будто я отрезаю собственную голову электропилой. Я тянул, пока нить наконец не треснула. Вера яростно завизжала, но это точно не был крик боли. Ее глаза закрылись полупрозрачной пленкой, она бешено зашипела и снова выпустила свои нити. Я уклонился и попутно разбил железной кочергой ближайшую емкость, затем еще одну. Она начала отступать, я продолжил громить сосуды вокруг себя, разбивая один об другой, сметая с полок и осколки стекла, и пока еще целые емкости. Стекло было повсюду, а зловонные облачка жидкости отравляли почти все мои органы чувств, кроме зрения.
Части тела теперь тоже были разбросаны по всей комнате и, будто группа очень медленных черепах, двигались к Вере, преодолевая острые осколки и лужи жидкости.
Я опрокидывал емкости целыми полками, стараясь заполнить комнату разбитым стеклом и выпустить как можно больше ее бессмертных. Они собирались вокруг нее, разные части от десятков разных тел, цеплялись и заползали на нее. Руки работали вместе, чтобы поднять головы и передать другим рукам. С хлюпающего пола, будто вулканы, поднимались существа с несколькими головами и конечностями. Эти уродливые создания быстро окружили Веру и, несмотря на ее щедрую любовь и доброту, ни один из ее бессмертных явно не желал пропустить это воссоединение.
Она полностью забыла обо мне и пыталась выбраться из окружения, но пальцы, ноги, почки и лица сплелись коралловым рифом и уже доставали ей до пояса. Руки взбирались по ее телу, как крабы, и хватались за ее распущенные темные волосы. Она кричала и пыталась отбиться, но их становилось все больше, руки собирались в целые цепочки, пока Вера наконец не оказалась в центре раскачивающейся и извивающейся массы. Ее бледное лицо выражало изумление, она кричала, но уже почти беззвучно, потому что ее голос охрип. Руки прижимались к ней так, чтобы головы могли достать и поцеловать ее. Телесная масса становилась выше, и головы стали облизывать ее языками, которые иногда отваливались, будто напившиеся крови пиявки.
Хоть я и возненавидел эту стерву, я не стал смотреть, что будет дальше. Увидев свободный проход, я, спотыкаясь, прошел мимо странной массы тел и побежал вперед, пока не увидел в дальнем конце подвала лестницу, по которой карабкался, казалось, целую вечность. Все это время мое сердце бешено стучало. Еще долго издалека слышались хриплые крики Веры. Наконец я оказался в части общего туннеля под Вокзалом. Отсюда я мог выбраться наверх, чтобы снова оказаться под низким куполом ночного адского неба.
Никогда бы не подумал, что буду рад опять увидеть этот ужасающе пустой небесный свод.

Глава 27
СУД СПРАВЕДЛИВОСТИ

Есть в Аду и кое-что хорошее: от украденного здесь легко можно избавиться, причем в любое время суток. В перерывах между визитами Веры с ее вампирской вагиной у меня было много времени на размышления, так что у меня была пара идей на тот случай, если мне удастся выбраться. И мне удалось.
Богатый район, где жила Вера, располагался на краю Серной лагуны, престижного местечка неподалеку от Ночного рынка, где полным-полно лавок, тентов и лачуг из разных жутких материалов и где можно купить или продать почти все, что угодно. Я хромал и был в крови (надеюсь, этим в Аду особо не выделишься), но продолжал идти к рынку, расспрашивая народ, пока наконец не добрался до лавки одного парня по имени Саад Бабрак, который ниже шеи походил на лысого тарантула и имел репутацию осторожного торговца. То есть перекупщика краденого.
Оставалось лишь надеяться, что украшения Веры настоящие. Я оставил себе одно ожерелье из крупного жемчуга (зачем, объясню позже), а все остальное вывалил на прилавок Саада и позволил ему схлестнуться со мной в битве под названием «поторгуемся». Я не собирался сдаваться слишком быстро, ведь тогда он это запомнит, но также и не хотел задерживаться здесь надолго, потому что «улыбающийся убийца» или любой другой, выживший в доме Веры, может искать меня. Наконец он предложил мне неплохую цену, за часть от которой я приобрел у него кое-какие товары, включая чистую одежду (ее я не надел сразу) и длинный, острый и крепкий нож с выгнутой гардой. Именно подобным оружием я хотел бы защищаться, когда мне снова придется бороться за жизнь.
За украденные украшения я получил две золотые единицы, три медных горстки и пару железных капелек; еще у меня остались монеты, которые я взял из коробки с драгоценностями у Веры, так что я был вполне обеспечен — по крайней мере, на ближайшее время. Отдав украшения и наполнив карманы звенящими монетами, я отправился на постоялый двор с наименее жуткой репутацией — он назывался «Черный страус» и возвышался над смердящим заливом, где воды Стикса образовали Серную лагуну. Вероятно, я и так выглядел мрачно, но все равно, расплачиваясь, решил показать хозяину гостиницы свой нож и уведомить его о том, что во время своего нахождения здесь не собираюсь спать и что нет смысла пытаться ограбить или убить меня, так что будет намного лучше, если он и его сотрудники вообще будут обходить мою комнату стороной. Потом я потащился наверх и принялся за дело.
Одним из приобретений в лавке Саада стал кувшин огненной воды. Да, именно так она и называлась, но явно не была похожа на напитки индейцев из Додж-Сити. Здесь ее делали из вод огненной реки Флегеон, на вкус она была поганей, чем ром Рипраша, а для того чтобы возникло желание пойти и надрать кому-нибудь задницу, выпить надо совсем немного. Я выпил совсем немного, но достаточно, чтобы приглушить жуткую боль после моего долгого заточения и подготовиться к тому, что я собирался сделать с собой.
У Саада я купил еще кое-что — отколотый кусок зеркального стекла; по какой-то причине жители Ада не желали иметь зеркала, так что я был уверен, что в дешевом отеле вроде «Черного страуса» ничего подобного не будет. Теперь, имея возможность увидеть свое отражение, я принялся за дело — я начал прорезать линии на лице и заливать их огненной водой, делая перерыв через каждые пару минут, чтобы зарыться лицом в грязный матрас и закричать, потому что, честно говоря, это было чертовски больно.
Порезав лицо вдоль линии бровей, лба, щек, носа и подбородка, я стер струящуюся кровь, а затем разрезал жемчужное колье Веры, чтобы засунуть отдельные жемчужины в кровавые рубцы. Я видел нечто подобное на канале «Нэшнл джиографик»: в Африке, Новой Гвинее или где-то там еще молодые парни набивали камни и пепел под разрезанную кожу, чтобы в итоге на их лице появились впечатляющего вида шрамы. Я не собирался никого впечатлять, мне лишь нужно было изменить внешность. Когда мне показалось, что Глава Каим узнал меня, я едва не выблевал собственное сердце. Может, в конце концов мне придется столкнуться с самим Элигором, а к моему ужасу и удивлению, в этом теле демона я был чертовски похож на земного Бобби Доллара. Не знаю уж, что за процесс использовал Темюэль, чтобы отправить меня сюда в таком обличье, но так рисковать я не мог. Так что нанесение увечий было моим единственным выходом.
Я продолжал отпивать огненную воду маленькими глотками, и это помогло справиться с самой жуткой болью, но крови было столько, что мои лохмотья тут же ею пропитались. Пока кровотечение не прекратится, не было смысла надевать чистую одежду, так что я в последний раз залил раны ликером из огненного Флегетона и затем улегся, чтобы самая жуткая боль осталась во сне.
Конечно, мне снилась Каз, наша последняя ночь вместе в отеле Элигора перед тем, как он разнес все в пух и прах, но в моем сне мы не могли заняться любовью, потому что от моего тела отваливались кусочки и затем ползали по полу, скользкому от крови. В какой-то момент я проснулся и снова потянулся к огненной жидкости, потом постарался снова заснуть, но не мог — я чувствовал, как шрамы понемногу обрастают новой кожей, а это было неприятное и жгучее ощущение, словно муравьи пляшут на моем лице в маленьких раскаленных добела металлических туфельках. Спустя какое-то время я просто сдался и лежал, стиснув зубы, в ожидании того момента, когда боль угаснет достаточно, чтобы я смог провалиться в сон.
На это понадобилось несколько часов. Я уже начинал чувствовать себя одним из жителей Ада — злым, несчастным, раненым, дальше продолжите сами. Еще обманутым. Как и все остальные вокруг, я перестал понимать, чем я заслужил такие страдания.

Теперь, находясь в относительной безопасности, я мог выделить целый день на то, чтобы шрамы затянулись. Выходил я лишь на Ночной рынок, чтобы добыть нечто отвратительное на обед, а потом снова забирался в свою комнату в «Страусе». Когда острая боль от моего самостоятельного хирургического вмешательства отступила до уровня тупой и ноющей, я достал треснутое зеркало и внимательно изучил результат своей работы. Вид получился странный: бугристые брови и бугорки вдоль скул и подбородка делали меня похожим на пустынную ящерицу. С помощью угля мои глаза стали выглядеть еще более запавшими под новыми бугристыми бровями. Все это сделало меня еще более неприятным на вид, но я не возражал. В Аду не судили по внешности, а моей единственной задачей было стать менее похожим на Бобби Доллара, врага государства.
Я снова прилег, чтобы подумать, потому что обдумать мне нужно было многое. Как «улыбающийся убийца» сумел найти меня? Неужели это Элигор вызвал его сюда из реального мира, будто вернул сотрудника с полевого задания? Это было единственное логичное объяснение. Но если Великий Герцог знал, куда направить «убийцу», почему же он не сделал этого раньше? Почему не отправил Секту Убийц вместо него? И почему никто из моих врагов еще не появился в моем новом убежище?
Комиссар Нилок и многие другие упоминали, что власти охотятся за кем-то, незаконно вторгнувшимся в Ад, и я подозреваю, что это был я. Но вдруг они имели в виду «улыбающегося убийцу?» Может, он каким-то образом пробрался сюда вслед за мной и настиг меня только в доме Веры?
Это и были все мои размышления, так как на нечто большее у меня попросту не хватало информации. Я пришел сюда за Каз, и это самое главное; мне многое предстояло сделать, в том числе и откровенно жуткие вещи. Если откладывать на потом, станет только сложнее. Лишь Всемогущему было известно, как долго я пробыл в этом отвратительном месте, мне же казалось, что прошло полгода или даже больше. Я знал, что мою ориентировку уже рассылают по всем райским постам. Времени у меня оставалось очень и очень мало.

Министерство юстиции, также известное здесь как Суд справедливости, находилось в самой низине наиболее застроенного района Красного города за площадью Дис Патер, где лабиринтом извивались гигантские башни, а каждая дверь охранялась. Я молился о том, чтобы не встретить на своем пути судью Аджалапа, это жуткое существо в виде гигантского жука, которое на Земле допрашивало меня по поводу смерти прокурора Трававоска. К счастью, Снейкстафф был не самым важным представителем Секты Лжецов, а значит, не мог надеяться на встречу судьей; от него отмахнулись, направив к очень колкой (в прямом смысле) девушке, которая, казалось, была полностью слеплена из обломков ножниц. Аджалапа я увидел лишь на портрете, который висел на стене, откуда судья приглядывал за мрачным офисом; на картине его панцирь был натерт до блеска, а на нечеловеческом лице застыло сердитое выражение упорного лидерства.
— Мы не можем предоставить вам такую информацию, лорд Снейкстафф, — сообщила мне Девушка-Ножницы. — Судья еще не закончил свое расследование, но вскоре он собирается огласить результаты Сенату и Собранию.
— Ладно, — ответил я, пытаясь представить, существуют ли на свете безрассудные парни, готовые отправиться в постель с женщиной, у которой вместо бедер острые лезвия. — Просто меня беспокоит вот это. — Я постарался протянуть ей обрывок пергамента, но лишь столкнул несколько папок с ее рабочего стола. Она посмотрела на меня с явной неприязнью, а ее металлические детали заскрежетали, когда она нагнулась, чтобы подобрать бумаги. Собрав их, она взглянула на вытянутый и гладкий кусок исписанной кожи.
— Что это? Какая-то долговая расписка?
— Все верно, — ответил я. — Трававоск задолжал мне почти две единицы. Это игорный долг.
(Трававоск на самом деле любил делать ставки и, насколько мне известно, часто проигрывал. Но я с ним точно никогда не играл и даже не знал, какие споры или азартные игры он предпочитает.)
— Так что я хотел узнать, можно ли мне получить выплату, допустим, из его имущества? После того как завершится расследование.
— Разве ваша секта не позволяет вам заниматься этим вне редентуры Трававоска?
Я изо всех сил постарался принять смущенный вид, что было не так уж просто, потому что я вообще не имел понятия, что такое редентура.
— Ну да. Только они… как бы выгнали меня. Я больше не принадлежу к Секте Лжецов. — Я пожал плечами. — Я теперь у Воров.
Она потерла одним из лезвий свой нос, который тоже был лезвием, отчего раздался жуткий скрежет.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Ладно. Оставьте это у меня, и я приложу бумагу к файлам. С пояснениями. — Она нахмурилась, что выглядело очень странно, честное слово. — Но не надейтесь на большие выплаты.
Я поднялся.
— А кто надеется? Мы ведь в Аду.
Оказавшись снаружи, я отошел в тень, которую отбрасывал массивный вход в башню, чтобы убедиться, что я схватил именно то, что нужно, пока Девушка-Ножницы собирала разбросанные мной бумаги. Я быстро взглянул на украденное: несколько листов для исходящей почты в виде официальных кусочков пергамента для писем из Суда. Что еще лучше: я сумел стащить деревянный штамп, будто сошедший со страниц книги о Эбенезере Скрудже, только оттиск на нем принадлежал не конторе «Скрудж и Марли», а самому Министерству Юстиции.
Отлично.

Той ночью спал я не очень хорошо, и причиной тому были не только частые крики прогуливающихся вдоль Серной лагуны. На самом деле их вопли были не намного хуже, чем вонь этой лагуны, и не обращать на них внимания было легче, чем игнорировать тех двоих или троих, кто издавал отвратительные звуки, занимаясь сексом в комнате наверху.
Наконец спустя столько времени я был готов сделать то, зачем пришел в Ад. По крайней мере, приступить к делу. Если вы хоть немного узнали меня к этому моменту, то поняли, что я не настолько глуп, чтобы из раза в раз совершать одни и те же идиотские поступки — нет, я предпочитаю совершать разные. Уже давно я начал осторожно следить за окружением Элигора (как известно, преданности в Аду не существует, а получение взяток — один из любимых видов досуга). Я не собирался просто вломиться в его крепость. Я понимал, что не смогу просто так войти и освободить Каз. Я даже и не намеревался составлять план, пока не узнаю больше. Именно поэтому я весь вечер занимался подделкой документов Министерства Юстиции, пока мне в голову не пришла идея, полностью соответствующая моему желанию выбраться из цитадели Элигора живым и со всеми жизненно важными органами.
Когда я столкнулся с Элигором в его земном жилище на Файв Пэйдж Милл в Сан-Джудасе, то еще не знал, с кем или с чем имею дело. Теперь я знал. Я был более чем уверен, что на ее спасение у меня будет лишь один шанс — и если я получу хотя бы этот один шанс, то уже буду счастливчиком. Мне нужен был действенный план, но сначала мне надо было увидеть его замок под названием Лошадиная плоть вблизи.
Даже подобраться к нему поближе уже было трудно, потому что, хотя верхние уровни домов и соединялись друг с другом, все дома строго охранялись. Как Адское правительство и другие важные здания Пандемониума, Лошадиная плоть располагалась в огромном парке за высокими стенами. Территория была засажена кроваво-красными деревьями и охранялась легионами существ, смахивавших на скорпионов-альбиносов с волчьими головами. Их присутствие не очень меня беспокоило, потому что, по крайней мере в этот раз, я собирался войти через главные ворота.
Лошадиная плоть занимала несколько гектаров и простиралась в высоту туманного неба так далеко, что даже в свете красных дневных огней я не мог рассмотреть самую ее верхушку. Величественный каменный замок вовсе не был похож на лошадь или на чью-либо плоть, но и ничего приятного в его облике тоже не было. И все же где-то там была Каз, и я отчаянно нуждался в ней. Казалось, что, только добравшись до нее, я смогу сохранить свой разум.
Так что я потратил несколько дней на тщательное обследование и много денег на взятки, собирая информацию и подготавливаясь. Я достал еще несколько предметов одежды от портного на Ночном рынке и еще раз посетил тарантула Саада, у которого приобрел кое-какие необходимые вещи. Мои шрамы никак не заживали, а бугры на лице были уродливыми, зато я точно не был больше похож на Бобби Доллара.
В ночь перед началом моей миссия напился огненной воды практически до беспамятства, потому что был так взволнован, что иначе бы не смог уснуть. В полумраке, который здесь называют утром, я сделал последний глоток, чтобы победить похмелье и неприятный запах во рту, затем надел свежую одежду и стал готовиться к выходу в Красный город, насвистывая мелодию из фильма «Хороший, плохой, злой». 
Ладно, про последнее я наврал. Признаюсь, что я действительно желал, чтобы рядом со мной оказался Клинт Иствуд, но в путь отправился только ваш покорный слуга.

Глава 28
УТОПЛЕННИЦА

Вот вам совет: если вы свидетель Иеговы или занимаетесь торговлей вразнос, не тратьте свое время и здоровье на посещение Лошадиной плоти. Мои фальшивые документы привлекли больше внимания, чем я ожидал, но все же помогли мне попасть внутрь башни на встречу с начальником службы безопасности Элигора. Его предыдущий телохранитель, мой старый дружище Реворуб, был съеден огромным сверхъестественным монстром, который на самом деле должен был съесть меня — что ж, такой исход мне по душе. Новый охранник был отвратительным созданием по имени Снэгхорн, своим видом он напоминал медведя гризли, с которого содрали шкуру, а вместо глаз у него были ракушки от улиток. Он никогда раньше меня не видел, но это не значило, что он был рад моему появлению: целых пятнадцать минут он просто обнюхивал меня. Я понимаю, что он лишь делал свою работу, но это растянулось слишком надолго. На очень-очень долго. Но наконец Снэгхорн успокоился. Он не откусил ни одну из моих конечностей, а вместо этого поставил отметку мне на лоб своим загнутым черным когтем. Казалось, будто он поставил клеймо, и в какой-то степени так и было: эта отметка означала, что я могу ограниченно передвигаться по нижним уровням дома. Конечно, не самостоятельно и не повсюду. Я шел на встречу к существу, которое Снэгхорн отрывисто назвал «утопленницей».
Веселье, сплошное веселье, куда ни глянь. Я удивляюсь, почему еще Ад не стал популярным курортом среди людей.
Учитывая то, что снаружи это здание было похоже на экскременты гигантского червя, а внутри напоминало кислотную версию башен в стиле Ренессанс, кабинет утопленницы казался на удивление обыкновенным. Она сидела за старинным деревянным столом, который иногда по-старомодному называли «секретером»; в нем была куча различных полочек для бумаг, а поверхность его была зеркальной. Окна этой тихой темной комнаты выходили на еще один залив Флегетона — Бухту Тофета. Воды реки кипели, над пламенем вздымались клубы черного дыма, растворявшиеся в красноватом воздухе — вид из окна казался частью театральной декорации. Сама утопленница выглядела примерно так, как вы и представили. Ее тело местами было слегка припухшим, но она все равно оставалась стройной, а ее гладкие волосы спускались до плеч, касаясь мокрого старомодного платья. Как и можно ожидать, кожа ее была на вид жутковатого бледно-синего цвета и слегка отекшей. Взгляд ее тусклых, выцветших глаз был разумным (пусть и слегка обиженным), но они постоянно закатывались за веки и оставались в таком положении какое-то время — казалось, я смотрел на настоящий труп в офисном кресле.
— Меня зовут Мармора, — ее голос звучал так, будто в легких еще оставалась вода. — А вы, должно быть, Псевдол из Преспы, — продолжила она, посмотрев на обрывок пергамента, который я ей протянул. (Я решил, что под именем «Снейкстафф» я разозлил уже слишком многих людей, чтобы использовать его для визита в крепость Элигора.) — Что привело вас к Великому Герцогу Элигору?
Я хотел ответить: «Собираюсь отрезать его Великие Яйца»  или что-нибудь в этом роде, что могло бы выразить мои чувства по поводу всего дерьма, которое он мне причинил, включая похищение моей девушки, которую я похитил у него.
— Это касается одного члена моей секты, покойного прокурора Трававоска, — вот что я сказал на самом деле. — Меня прислала сюда Секта Лжецов, — конечно, не прислала, но в моих поддельных документах было написано именно так. — Я лишь хочу задать ему пару вопросов о Трававоске.
— Это невозможно, — ее кислая улыбка стала еще более жуткой от того, что немного жидкости перелилось через ее нижнюю губу наружу. — Его Великое Герцогское Высочество слишком занят, чтобы отвлекаться на такие дела.
— Понимаю. — Я и не ожидал получить аудиенцию; на самом деле, я пока не желал с ним встречаться, а лишь хотел попасть в замок и осмотреться. — Тогда с кем еще я могу поговорить?
— Ни с кем. — Она вернула мне пергамент, коснувшись моей руки своими нежными и влажными пальцами, которые были настолько раздутыми, что частички кожи остались даже на документе. — Трававоск никогда не работал на Великого Герцога.
— Но он часто приходил сюда. Мне сообщили, что он занимался, скажем так, неофициальными заданиями по просьбе Великого Герцога Элигора…
— Это неважно. Его Великое Герцогское Высочество не сможет с вами увидеться, и никто другой не обладает информацией о… неформальных встречах нашего господина. Лучше вам навести справки в каком-нибудь другом месте.
Она долго смотрела на меня; это был момент странной близости, хотя смотреть в ее затуманенные, пустые глаза было тяжело.
— Думаю, вам лучше уйти, ведь вы не хотите, чтобы я позвала Снэгхорна и всю охрану. Но если понадобится, я это сделаю.
Она произнесла это так искренне, что это показалось мне милым с ее стороны, но все равно это была плохая новость. Я надеялся пройти дальше и побыть здесь дольше, а может, даже выяснить, где держат Каз.
Я стоял в кабинете, сжимая свои поддельные документы и думая, что мне делать дальше. Я лишь придумал, что можно спросить у нее, где здесь туалет, или же прикинуться припадочным, но тут я услышал резкий музыкальный звук, напоминающий трескающийся лед. Мармора обратила свой затуманенный взор на зеркало на ее столе.
— Да, графиня?
Не стоит и говорить, что я тут же вытянулся, как струна. Я немного отошел от стола, будто уважительно освобождая личное пространство для Марморы, но в действительности пытаясь найти удобный ракурс.
В зеркальном стекле я увидел ее , ее прекрасное лицо, прямо передо мной. Я не мог расслышать, что именно она говорит — хотя утопленница почему-то могла, — но это было не так важно. Это была она, Каз, и спустя все это время она наконец-то была так близко! Оставалось только прервать Мармору, и я смог бы поговорить напрямую с моей любимой. Конечно, я не собирался совершать такую глупость, но очень хотел, правда. Я видел ее, такую же прекрасную и обворожительную, как и в нашу первую встречу на месте смерти Эдварда Уокера, ее кроваво-красные глаза и все такое. Но теперь Каз выглядела бледной и уставшей, очень уставшей, и даже вдалеке от зеркального стола я мог видеть, как трудно ей вести эту простую беседу с Марморой. Боже, как я хотел ее! Я желал лишь ускользнуть от утопленницы и попытаться найти Каз, но понимал, что это будет все равно что самоубийство.
— Да, Графиня, конечно же, я устрою это, — сказала Мармора. — Когда вы желаете пойти? В первую ночь Волка? Хорошо, я устрою. На сколько гостей?
Я видел, как ей отвечала Каз, и гадал, где же в этой огромной башне она сейчас находится? Это было мучительно. Мог ли я вырваться из кабинета и отыскать ее? Забрать ее прямо сейчас?  Может, я слишком все усложняю?
— Вы хотите сидеть со стороны площади Леопольда? — спросила Мармора. В ее голосе скользил какой-то странный оттенок, словно Каз была ей конкурентом. Ей просто не полюбилась графиня Холодные Руки или же здесь замешано нечто более серьезное? Да и какое мне вообще дело? — Хорошо, места в Цирке со стороны Леопольда, — сказала утопленница. — Я все сделаю, миледи.
Лицо Каз исчезло с поверхности зеркала. Я поблагодарил утопленницу за помощь. Мармора странно посмотрела в ответ, и я вспомнил, что в Аду нечасто говорят «спасибо».
— Вам лучше оставить эти дела и вернуться на нижние уровни, лорд Псевдол, — сказала она, когда я уже выходил. — В Пандемониуме вы будете лишь мышкой для кошачьих игр.
Кажется, она пыталась быть милой.

Как только промокшая секретарша упомянула Цирк, я сразу же понял, куда собирается Каз в вечер открытия Фестиваля Волка, который состоится всего через пару адских дней. Этот Фестиваль был единственным событием в Аду, которое более-менее тянуло на звание «праздника» — грандиозная оргия кровопускания и еще более жуткие, чем обычно, зрелища. Под Цирком, видимо, подразумевался Цирк Коммода, походивший на адскую версию Мэдисон-скуэр-гарден или стадиона Уэмбли. Это представление могло стать моим единственным шансом поговорить с Каз вне Лошадиной плоти и, вполне вероятно, моим последним шансом выкрасть ее отсюда (даже в тот момент я представлял себе, как романтично будет унести ее на руках — несмотря на то что она ничуть не слабее меня и знает Ад намного лучше меня. По крайней мере, намного лучше, чем я когда-либо смог бы узнать). Итак, пора было сменить тактику. Just slip out of the back, Jack. Make a new plan, Stan . 
Я вспоминаю подобное в самое неподходящее время.
Площадь Дис Патер — самое просторное общественное место Пандемониума, самое сердце столицы Ада. Как и в Париже, центр города начинается от Нотр-Дама и плавно перетекает в Елисейские Поля и ведет к Триумфальной арке, так и центр Ада простирался до Виа Долороза — широкой и мрачной улицы, по которой маршировали победоносные демоны-полководцы. Цирк, который еще называли Амфитеатром Коммода, располагался в самом конце Виа Долороза, рядом с площадью Леопольда. Коммод, один из самых ужасных римских императоров, был таким же убийцей-психопатом, как Нерон и Калигула, но в отличие от Нерона никогда не пытался перехитрить Ад. Напротив, в его честь назвали одну из главных достопримечательностей города, а не какой-то забытый мост, так что смею предположить, что Элигор, Каим и остальные ребята не заставляют императора Коммода петь в опере перед разъяренной толпой.
Перебраться через кипящую Бухту Тофета стоило две капельки; паром двигался явно быстрее, чем я бы шел пешком, а залезать в переполненный, накренившийся поезд мне тоже не очень хотелось. Я добрался до берега у площади Леопольда еще до второго фонаря, так что у меня оставалась вся вторая половина дня на разведку местности. Амфитеатр был закрыт, но взятка охраннику, который был похож на жертву нападения моржа, помогла мне проникнуть внутрь, где меня ожидал утомительный подъем по лестнице на самый верх — оттуда я мог осмотреться.
Амфитеатр Коммода был очень похож на знаменитый римский Колизей, правда, адское строение было шире и раз в пять больше. Думаю, туда запросто могли уместиться несколько сотен тысяч людей или кто тут у них обитает. В центре огромного зала располагалась отдельная сцена, явно предназначенная для особых событий вроде гладиаторских боев. На песке арены виднелась засохшая кровь.
Большой сектор в нижней части трибуны, ближе к центру амфитеатра, был накрыт растянутой кожей, похожей на крылья гигантского птеродактиля-альбиноса. Солнца в Аду не было, а значит, крытый сектор предназначался для самых важных посетителей; возможно, навес укрывал их от обломков или плевков тех храбрецов и сумасшедших, что стояли позади.
Я бродил по Цирку достаточно долго, чтобы прочувствовать его; я внимательно осмотрел выходы, тайные уголки, а также удачные и не очень места для последней схватки. Затем я вернулся в свою комнатушку в «Страусе», чтобы отдохнуть и обдумать все. Но это оказалось не так просто. Пытаясь сосредоточиться, я снова видел бледное лицо Каз в том зеркале, и мои мысли разлетались в стороны, словно кегли после удачного удара. Я даже не представлял, что можно желать кого-то или что-то так сильно, а мысль о том, что у меня почти не было шансов добраться до нее, становилась все более навязчивой. Я уснул, и, конечно, мне снилась она. Во сне она умоляла меня забыть ее, вернуться на Землю, но даже во сне я не мог ее бросить и пошел вслед за ней в бесконечную тень.

Что происходило в Амфитеатре Коммода в день открытия Фестиваля Волка? Ну, примерно то, что можно ожидать от праздника в Аду, происходящего на глазах у сотен тысяч демонов и проклятых душ — это было отвратительно, отвратительно и еще раз отвратительно.
Веселье началось с ритуала забоя и расчленения десятков разных видов животных и проклятых душ; думаю, с такими зрелищами были знакомы и посетители настоящего Колизея, только здесь ни животные, ни проклятые не могли умереть. Но этот факт не мешал жуткой кровавой бойне, и в какой-то мере наблюдать такие страдания было намного тяжелее, зная, что они не могут надеяться даже на смерть. Затем начались гонки, предваряющие самый главный заезд, ралли Ликеон, на которое делали больше всего ставок. На внешней дорожке сцены устроили полосу препятствий из самых разнообразных тяжелых, пылающих и острых предметов; одновременно выпустили около сотни обнаженных грешников, которым предстояло пройти через препятствия, которые растянулись на три-четыре километра. Им предстояло преодолеть не только «обычные» преграды вроде горящих ям, колючей проволоки и чего-то вроде минного поля, но и пробраться сквозь толпы вооруженных демонов и злобных тварей.
Вероятно, эта была гонка, в которой не выиграет никто; я также заметил, насколько потрепанными выглядели все бегуны, они же жертвы: многие из них были сгорбленные и перекошенные, точно Ричард III, а некоторые отличались наспех пришитыми к телу конечностями разной длины, на которых зияли открытые раны. Когда гонка началась и многие из бегунов отдали свои конечности на съедение диким зверям, потеряли их в ловушках с острыми зубьями или при столкновении с вооруженными демонами, все прояснилось: умереть они не могли, а поэтому, когда они теряли все конечности и не были способны двигаться дальше, «спортсменов» оттаскивали с дорожки в сторону вместе с теми частями тела, которые в тот момент лежали поблизости. Везучим попадались их собственные руки и ноги, а другим грубо пришивали чужие, и вот тут проявлялась действительно адская способность проклятых — раны сразу же заживали, а конечности прирастали к телу, даже если раньше принадлежали кому-то другому.
В общем, как вы догадываетесь, эта гонка была ужасающей, и публика была в восторге. Поклонники этого вида спорта особенно радовались, когда лидирующий бегун нарвался на бивни скелета мастодонта и упал в песок, где затем наступил на нечто вроде коврика из клубники. Бегун вскочил на доисторический скелет и затрясся, словно белый флаг на хоботе победившей твари.
Я воспользовался моментом всеобщего возбуждения, чтобы пробраться от дешевых мест вниз, к крылатому навесу, под которым сидели знатные жители Ада (и Каз, я надеялся, тоже). Я специально приобрел мешок кое-чего жуткого — кажется, это были соленые личинки в бумажных рожках — чтобы никто не подумал, что я бесцельно брожу по рядам. С равнодушным видом я начал спускаться по ступенькам к крытому сектору.
Мое сердце принялось биться учащенно, когда под тенью навеса я увидел локоны блестящих золотистых волос. Это была Каз, но она сидела рядом с Великим Герцогом Элигором, и хотя я горел желанием подбежать к нему и устроить представление в стиле «Добро пожаловать в театр, мистер Линкольн», у меня не было никакого серьезного оружия, и к тому же его окружали охранники и жуткие друзья из местной знати.
Двое лидирующих бегунов теперь пытались разорвать друг друга голыми руками, от чего зрители за ограждением начали одобрительно кричать и просить еще огненной воды, но лично я не мог отвести взгляд от Каз. Она слегка наклонилась к своему поработителю и что-то сказала ему. Он пренебрежительно взглянул на нее, потом кивнул кому-то. Двое огромных парней с кожей серого цвета поднялись, чтобы проводить ее. Я узнал их — как же их не узнать? Это были мои старые приятели — Корица и Сладкий, раньше они служили ее телохранителями, но теперь, по всей вероятности, стали ее стражами.
Я наблюдал, как прекрасная грустная Каз прошла мимо меня, всего в паре метров; шаг ее был медленным и величавым, а двое стражей шли так близко, что едва не задевали ее локтями. Она взбиралась по ступеням на самую верхушку амфитеатра, и какое-то время и я не мог понять, зачем она это делает. Но забравшись наверх, Каз просто остановилась у стены и повернулась спиной, окидывая взором Пандемониум и словно пытаясь представить, что находится где-то в другом месте. Должно быть, наверху воздух был таким же мерзким, как и везде в этом городе, но, видимо, он был приятнее, чем воздух рядом с Элигором.
Сладкий и Корица раздраженно глядели на нее, потом отошли немного вперед, чтобы наблюдать за зрелищем на арене, но наверняка продолжали присматривать за ней. Она действительно была пленницей, находилась в плену с того самого момента, когда я вернулся в безопасный комфорт реального мира, где размышлял, стоит ли мне отправиться за ней. В этот момент я называл себя не самыми хорошими словами.
Я двинулся дальше, затем перебрался через ряд, чтобы тоже оказаться в самом верхнем ярусе, хотя между нами все равно была толпа из сотен зрителей. Потом, когда один из бегунов на сцене упал в горящую лужу, но продолжил гонку, даже будучи живым факелом — публике это безумно понравилось, я украдкой взглянул на край амфитеатра.
Мне повезло. По внешнему краю было установлено заграждение, за которым могли стоять работники, натягивая его выше или ниже. Я подождал, пока горящего бегуна не уничтожит дубинкой ухмыляющийся гигант — зрители просто завизжали от восторга, — и затем пробрался через ограждение на край амфитеатра. Он оказался более узким и не таким крепким, как я думал.
Я продвигался вперед, цепляясь за край и надеясь лишь на силу пальцев на руках и ногах, пока наконец не добрался примерно до того места, где должна стоять Каз. В надежде на то, что ее стражи окажутся метрах в пятнадцати от меня, я остановился. Мне предстояло убрать ноги с края и подтянуться вверх, держась лишь руками — а падать вниз было далеко. Я высунул голову, и она была там, в ее золотистых волосах отражались красные огни города.
Я снова опустился вниз, скрывшись из ее поля зрения.
— Каз! — позвал я как можно громче. — Графиня!
В ответ тишина. Я опять высунул голову, держась за край, пальцы уже начинали болеть.
— Графиня! Каз! — прошипел я.
Она обернулась, быстро взглянула в мою сторону и так же быстро отвернулась. Сладкий и Корица все еще болтали друг с другом, даже не посматривая на нее.
— Кем бы вы ни были, — сказала она спокойно, но настойчиво, — уходите. Вы не представляете, насколько…
— О, да, я представляю, — перебил ее я. Я придвинулся поближе, чтобы говорить тише. Моим пальцам было очень больно. — Ведь я прошел через это. Он уже посылал за мной это существо с рогами, помнишь?
Она снова повернулась ко мне, на ее бледном, словно луна, лице застыло удивление, но лишь на долю секунды.
— Уходите, — повторила она, или мне так показалось — я едва мог расслышать ее слова среди криков толпы.
— Ты уже забыла меня, Каз? — Я отчаянно цеплялся пальцами за край, но они болели уже так, словно попали в гигантскую мышеловку. Но ведь это была она, это она — разговаривает здесь со мной. — Твой медальон спас меня. Я никогда тебе об этом не рассказывал. Он спас меня.
Она была неподвижна, как статуя. Я уже думал, что с ней что-то случилось, что ее душа покинула тело. Но когда она заговорила, то даже не повернулась ко мне.
— Я не знаю, кто вы, но еще одно слово — и я позову охрану, а Великий Герцог Элигор сдерет с вас кожу и оставит тонкие щепки от ваших костей. Вам все ясно? Оставьте меня в покое. 
Она начала спускаться вниз по лестнице. Недовольные тем, что им пришлось снова двигаться, Сладкий и Корица пошли за ней, закрывая Каз горой своих серых мышц. А мне после ее ухода оставалось лишь беспомощно висеть на краю каменного амфитеатра, словно полудохлой ящерице.

Глава 29
ДЫХАНИЕ РАЯ

То, что Каз вот так ушла — ну, это все равно, если бы я попал в торнадо, которое вырвало бы мое сердце и двинулось дальше. Я слышал радостные крики проклятых и охранников, наблюдавших за зрелищем на сцене, но для меня весь этот ужас вдруг стал просто шумом. Я был настолько шокирован, что едва мог о чем-то думать.
Наконец подключился мой инстинкт выживания. Вряд ли я мог провисеть с внешней стороны колизея весь день, так что я направился обратно, переполз через край и снова спустился внутрь Цирка. Никто из зрителей меня не замечал — они были слишком заняты, наблюдая за последними двумя бегунами и подбадривая их криками. Два изувеченных, истекающих кровью получеловека столкнулись друг с другом на песке; каждый из них сжимал в зубах кинжал, но ни один не мог двигаться к победному финишу, не одолев противника. Зрители бросали камни и другие тяжелые вещи на этих двоих, то ли пытаясь помочь тому, на кого они сделали ставку, то ли просто желая увидеть побольше крови.
Я присел на лавку, где кипящее зловоние этого места окружило меня. Мне начинало казаться, будто здесь мое место — еще один жалкий неудачник в Большом Подвале. Я провалил все и даже не знаю почему. Это был мой единственный шанс увидеться с Каз наедине, и она ушла. Она даже пригрозила, что Элигор уничтожит меня, не оставь я ее в покое, — это был полный провал.
И тогда до меня дошло, что я упустил самую явную деталь. Поразмыслив пару секунд, я поднялся и снова пошел к верхним рядам. Между тем на сцене один из участников перерезал горло другому и теперь полз вперед, пока его противник корчился от боли на красном песке. Чувствовалось, что возбуждение зрителей все нарастает. Они были похожи на акул — чем больше крови, тем интереснее.
Я присел в полуметре от того места, где до этого стояла Каз. Она сказала мне «уходите» по меньшей мере два раза, но при этом не побежала к охранникам, которые были неподалеку, и едва отрывала взгляд от пола? Разве она повернулась бы спиной к потенциальной опасности? Разве она не заговорила бы громче, чтобы привлечь внимание стражей? Конечно нет, ведь она поняла, что это я, и она знала, что я могу натворить кучу глупостей. Может, она пыталась уберечь меня от моего собственного рвения. Разве мог я ожидать сцену счастливого воссоединения на виду у всего Ада, когда Элигор сидит всего в нескольких рядах от нас? Нет, Каз была слишком умна.
Делая вид, что я наблюдаю за тем, как последний Ликеонский выживший ползет к финишной черте, я внимательно осмотрелся — вдруг она обронила записку или ключ, хоть что-то, что намекнуло бы мне на дальнейшие шаги, но я увидел лишь одну грязь. Я даже опустился на колени и обыскал каждую трещинку в древних камнях, но ничего не обнаружил.
Отчаяние снова вернулось. На какое-то мгновение я поверил, что она пыталась предупредить меня, намекнуть, что она еще не готова и ей нужно больше времени или чего-то еще, но теперь я думал, что был прав с самого начала: она либо забыла меня, либо не желала меня видеть. После всего, через что я прошел, чтобы добраться сюда, я оказался в полной заднице и я больше ничего не мог сделать.
Потом я заметил ее. Это было непросто, потому что она была примерно того же цвета, что и камень: длинная нить, лишь немногим ярче, чем огромные куски лавы на стенах, зацепилась за выступ где-то на уровне пояса. Я потянулся и аккуратно подобрал ее. Это была красивая нить, которая, как мне кажется, стоила бы немалых денег даже на Земле, но была еще дороже в Аду Кончики нити равномерно свисали с выступа, словно кто-то держал ее, вытянув, и аккуратно положил сюда. Но если это была Каз, то что это значило?
Я не сомневался, что это дело рук Каз. Эта женщина сумела украсть у Элигора ангельское перо и ловко оставить свой медальон в моем пальто прямо перед носом у Великого Герцога Ада. Она оставила эту нить для меня. Она хотела, чтобы с помощью нити я отыскал ее. Я отказывался верить в какие-либо другие объяснения.
Очередной рык раздался со сцены. Казавшийся побежденным участник — тот, с перерезанным горлом — схватил своего противника сзади, впился зубами в его ногу и вырвал его подколенное сухожилие; пусть он сам и проиграл гонку, он не даст сопернику ее выиграть. Зрители, как и большинство жителей Ада, любили наблюдать, как участники лажают. В ответ раздались одобрительные визги — два окровавленных тела извивались, двигаясь все медленнее, и наконец остановились в паре метров от финиша. К ним направилась команда гигантских демонов из Секты Убийц с серьезного вида вилами, так что вряд ли кого-то из них собирались оставить в покое.
Я не остался на конец представления. Я уже спускался вниз и направлялся к Ночному рынку.

Скупщик Саад поднял треснутую лупу, которая висела на шнурке на его шее, и поднес ее к глазу. Держа нить своими розовыми паучьими лапками, он поднял ее, чтобы на нее падало как можно больше света, и рассмотрел со всех сторон. Потом он вернул ее мне.
— Одна горстка, — сказал он. — Больше не дам.
— Я не собираюсь продавать ее, я хочу узнать, что это и откуда!
Саад облизнул свои потрескавшиеся губы черным, как у ленточной змеи, языком.
— Я знаю. И ты узнаешь — за одну горстку.
Изумленно он добавил:
— Ты же не думаешь, что я расскажу тебе это бесплатно? Ха! Да я даже дерьмо свое бесплатно не отдам.
У меня все еще оставалось немного из денег Веры, так что цена меня не волновала, но я не хотел, чтобы меня приняли за богача, и поэтому торговался с Саадом до тех пор, пока он не принялся яростно размахивать всеми своими лапками — в итоге мы сошлись на четырех капельках. Поверьте мне, в Аду дорог каждый цент так же, как дорога ваша жизнь — иначе, ночуя в палатке, вы бы не стали прятать еду от медведей. В Аду это даже серьезнее, потому что договориться с медведем намного легче, чем с тем, кто решит заполучить здесь ваши деньги.
Когда мои капельки перекочевали к Сааду, он указал на торговца шелком по имени Хан Фей, который находился в дальнем конце Ночного рынка. Я узнал немало интересного от этого неприятного господина, который импортировал невероятно дорогой шелк с нижних уровней до Флегетона. Этот шелк так ценился, потому что его делали настоящие шелкопряды, ну, или те существа, которые у них в Аду этим занимаются. Позже я узнал, что понятие «шелкопрядов» здесь примерно совпадало со значением слов «рабы», «пленники» и «подозреваемые»: каким-то образом блестящие нити появлялись в результате мучений пленников, перерожденных в Аду в виде существ, производящих шелк, так что вся адская знать могла щеголять прекрасными одеждами.
Поглощая обед из девяти блюд, Хан Фей одновременно рассказывал мне об адском шелке и адской экономике. Когда он разделался с десертом под названием «медовые глаза», я уже был без сил. Близилось утро, и хотя у меня теперь был список из пяти или шести мест, где торговали дорогими тканями, я понимал, что отправляться туда сейчас было слишком поздно. Я устало потащился к гостинице у залива, в мою маленькую и по-прежнему вонючую, неудобную кровать, и постарался уснуть.
Забавно, но в эту единственную ночь Каз мне не приснилась вообще.

На следующий день, вскоре после первого фонаря, я в течение часа обошел и исключил из списка половину мест, о которых говорил Хан Фей. Это были крупные предприятия, даже склады, где работа велась не только с шелком, но и с экзотическими шкурами и другими материалами, которые затем становились предметами одежды для адских знаменитостей. Мне было предельно ясно, что если бы Каз направила меня в один из этих складов, то точно предоставила бы больше информации. Как и везде в Аду, торговцы тканями хранили все свои данные в голове, и никто не собирался перечислять незнакомцу все адреса, по которым они продавали свои товары — никто, даже за деньги.
В одной из лавок поменьше мне повезло: испачканное с ног до головы женское существо с головой в виде пучка моркови и пальцами, похожими на сухие ветки, сказало, что мой образец «первоклассный» и что такую краску никто уже не использует, кроме Шато Машкуль, где продавали самую престижную одежду во всем Пандемониуме. Поведала она об этом бесплатно, что было подозрительно, но также посмотрела на мое одеяние и добавила, что в таком деревенском наряде меня ни за что туда не пустят, что было уже более естественно. Если в Аду вам не говорят неприятных вещей, то будьте внимательны — может, вам уже воткнули нож в спину.
Я попросил у нее совета по поводу моего будущего визита в Машкуль. Обрадовавшись возможности выкачать из меня немного средств, она вся засияла и почти целый час подбирала мне костюм, который не привлек бы внимания даже в постановке любительского театра под названием «Пираты Пензанса». Она уверила меня, что мои новые одежды были самыми модными во всем Пандемониуме, и, изучая собственное отражение в сияющем листе металла, я был почти согласен с ней. Будет еще одна причина выбраться из Ада как можно скорее.
Я точно знал, что в такое место, как Шато Машкуль, не стоит идти пешком. Передвигаться в Аду на своих собственных копытцах означает вовсю заявить, что ты беден, как мышь, и не прочь стать обедом для любого существа, которое стоит выше тебя в пищевой цепочке. Так что я взял такси, нечто вроде пыхтящего парового краба на огромных гребенчатых колесах, который довез меня до угла улицы Торквемада и авеню Ранавалуна, что в квартале Тамбрел — богатом местечке, куда любовники и любовницы знатных демонов ходили за покупками. И правда, все демоны и проклятые, которых я там встретил, были либо невероятно и странно красивы, либо каким-то образом сексуально деформированы.
Наблюдая за адскими красавцами, проходящими мимо по одному или по двое и по трое, я вдруг подумал, была ли привлекательная внешность Каз ее собственным выбором или же желанием Элигора. Конечно, у знатных жителей Ада была особая прихоть — выглядеть очень по-человечески. Я заметил это в обществе Веры, а здесь видел это еще отчетливее: представители высшего света Пандемониума глазели на витрины и вели частные беседы в местах, которые здесь считались маленькими элитными ресторанами. Я говорю «считались», потому что на Земле даже оголодавший бедняк не стал бы есть помои, которые они предлагают. Неважно, насколько вы богаты, просто в Аду не получится сделать вкусную еду — ведь в Аду не может быть вкусно . Проще простого. На вид это прекрасное вино и французская кухня, а на вкус — лишь уксус и пепел. Откровенно противным вкусом не славились лишь вездесущие асфодели, еда мертвецов, но эти цветы были пресными, будто гавайское блюдо пои. 
Шато Машкуль снаружи ничем не отличалось от маленьких и дорогих магазинчиков, окружавших его; с одной стороны находилась ювелирная лавка, с другой же был магазин мужской одежды, где продавали костюмы, настолько узкие и остроконечные, что любое движение в них было болезненным и, вероятно, опасным. Старинные здания из глиняных кирпичей были украшены навесами, ящиками для цветов и гирляндами, причем электрическими, ведь в Пандемониуме наличие электрического света в доме было признаком богатства. Уверен, получали его с помощью каких-нибудь изощренных мучений.
Дверь магазина была закрыта. Я постучал, и спустя мгновение дверь открылась, но внутри никого не было.
Магазин был полон тканей, они свисали с потолка огромными полотнами или лежали в нише, скатанные в рулоны; в помещении оставался лишь узкий проход среди всего обилия материала. Вокруг стояли безголовые манекены портного — то есть я надеюсь, что это были именно манекены, — но я не увидел ни покупателей, ни мастера, ни демонов-продавцов.
— Есть тут кто?
Я пошел дальше в глубь магазина, держа руку возле кармана, в котором лежал приобретенный на Ночном рынке нож. С каждой секундой это становилось все больше похоже на ловушку, прямо как в фильмах про итальянскую мафию, когда парень на секунду поднимает глаза от своих спагетти и видит, что в ресторане никого не осталось. Когда я почувствовал легкое касание руки на моем плече, я обернулся, вытащив нож, и был готов разрубить на хрен того, кто поджидал меня здесь. Но, конечно, я не смог. Потому что это была она.
Она, естественно, не была так же во мне уверена, ведь в прошлую нашу встречу на Земле я выглядел совсем иначе — но она не отвела взгляда и даже не вздрогнула.
— Бобби?..
Я едва смог ответить:
— Да, Каз.
— Ты просто придурок! — и с этими словами она ударила меня. Прямо по лицу. Я чуть не упал. При каждой встрече с этой женщиной все заканчивалось тем, что она выбивала из меня все дерьмо. Поверьте, я не такими представлял себе идеальные отношения.
— Ай! Какого хрена ты вытворяешь? — возмутился я, зажимая нос, чтобы кровь не вытекла на мою новую одежду, но через мгновение она уже прижималась ко мне, и мы оба оказались заляпаны моей кровью. Все это казалось нереальным. Спустя все это время…
— Почему ты всегда бьешь меня? — пробормотал я, прижавшись губами к ее губам, от чего это прозвучало так, будто я говорил на «поросячьей латыни». 
— Тебе не стоило приходить сюда! Не стоило! — Она отвернулась от меня. По ее щекам потекли слезы, похожие на замерзшие сверкающие блестки. — Тебя убьют, Бобби. Ты ничем не сможешь помочь мне, так что лучше отправляйся домой, пока он не поймал тебя.
Но несмотря на эти слова, она крепко обнимала меня. Я уже успел расстегнуть лиф ее платья и опустить его вниз, чтобы добраться до ее набухших сосков. Если бы я мог, то взял бы в рот сразу оба, но приходилось делать это по очереди.
— Не надо, — стонала она, но тут же задирала мою рубашку, пока я посасывал ее грудь, впивалась в мою кожу, будто стараясь слиться со мной, пройти сквозь меня, как сквозь дверь, и хотя она все еще злилась, все еще плакала от отчаяния и страха, она ни разу не оттолкнула меня. Ее голод был так же силен. Я же, видя свои странные серые руки демона на ее белой коже, вдруг почувствовал, что могу как-то запятнать ее, что это чужое тело было предательским и неверным, но, казалось, Каз это вовсе не волновало. Через пару мгновений меня это тоже перестало беспокоить. В конце концов, в этом теле была моя душа, а моей душе нужно было лишь одно — Казимира, графиня Холодные Руки. Сейчас это и было мое настоящее тело, и когда это странное ощущение прошло, больше я его уже не чувствовал.
Полураздетые, мы упали на застеленный коврами пол, разбрасывая свои одеяния; нашей единственной целью было забыться друг в друге. В тот момент все, через что я прошел, все, что до сих пор стояло у меня перед глазами — предательство, мучения, смерть, — все это исчезло. Я даже не задумался о том, что заниматься любовью в одном из самых популярных бутиков Ада — не очень-то благоразумно, потому что в тот момент ничто не существовало, кроме нас двоих, разлученных, но не разлучившихся, все еще пылающих любовью друг к другу Неважно, в Аду или на Земле, но если вы чувствовали подобное, то поймете. Мы создавали храм из пота, кожи и сдавленных криков в самом худшем месте, которое только можно представить, и здесь не было никого, кроме нас.
Мы уже не заботились об одежде, сняв достаточно, чтобы я мог забраться на нее и войти. Как оказалось, реакции тела демона несильно отличались от моего земного обличья. Думаю, ученые все же правы: секс в основном у нас в голове.
Каз вздыхала, ее ногти впивались в мою толстую кожу, словно лезвия острых ножей — десять ударов за раз, — но это лишь еще больше сводило меня с ума, будто дикого зверя. Я прижимался лицом к ее лицу, вдыхая ее запах безумными глотками, а она сжимала меня бедрами, пуская в свой внутренний жар мимо прохладных лепестков. Она стонала, и я тоже. Мы двигались так неистово, стараясь достичь невозможной полноты нашего слияния, что наталкивались на что-то на полу, на ножки стола, на манекены портного, сбивали мелочи на пол, пока, должно быть, не стали выглядеть, словно двое проклятых в гонке Ликеона, которые пытаются уничтожить друг друга на кровавом песке арены Цирка Коммода.
Наконец тяжело дыша, я остановился; с меня текли пот и кровь, и я все еще был слишком возбужден и ошеломлен, чтобы кончить. Каз перевернула меня на спину, и ее тело скользнуло поверх моего; ее жар теперь был у моего лица, а она облизывала меня и впивалась в меня своими острыми ноготками. Затем она снова оседлала меня, будто выбившегося из сил коня, из которого можно выжать последние силы. Когда я наконец-то испытал оргазм, он был больше похож на сердечный приступ. Я кричал, притягивал ее к себе изо всех сил и, видимо, этим довел и ее до кульминации. Коленями она стиснула мои ребра и начала двигаться все быстрее и быстрее, пока ее неровное дыхание не перешло в сдерживаемый рык отчаянной и лишь случайно приятной разрядки; потом она перекатилась на пол и замерла. Я молчал. Не мог ничего сказать. Я едва дышал, но тот воздух, который все же попадал в меня, имел запах Каз. Может, она и была женщиной, которую прокляли еще во времена Колумба, но она была и женщиной, ради которой я прошел через весь Ад: для меня это было настоящее дыхание Рая.
Наконец она тоже стала дышать медленнее и спокойнее. Она протянула руку и слегка толкнула меня ею. Сначала я не понял, чего она от меня ждет, но потом осознал: она хочет, чтобы я взял ее за руку.
Наше дыхание все еще немного сбивалось, а мы лежали рядом, взявшись за руки, среди самых модных тканей Ада.
— Что ж, — спустя какое-то время сказала она. — В этот раз мы действительно вляпались по уши, Бобби. Надеюсь, тебя это радует.
— Странно, но так и есть, — ответил я. Конечно, когда нас поймают, нас ждут ужасные страдания. Смерть будет самым счастливым исходом из возможных, но ни одному из нас обычно так не везло. — Да, меня это радует.

Глава 30
ДРУГАЯ ВСЕЛЕННАЯ

Она поднялась. Мне это не нравилось. Мне не нравилось все, что не было связано с нами двумя, лежащими рядом и желательно навечно.
— Не надо. — Я протянул руку, едва коснувшись ее холодного бедра, когда она начала отходить. — Останься.
— Мне надо зайти в другие магазины и сделать вид, что я трачу деньги, так как сегодня я должна ходить за покупками, и уже скоро мне надо вернуться. И я должна вернуть Пуату его магазин. Он оставил его открытым для меня лишь в качестве одолжения. — Она улыбнулась, но ее улыбка была недоброй. — Он, конечно, думает, что делает это для Элигора.
Имя Великого Герцога окатило меня, словно ведро холодной воды. Я поднялся.
— Нет. Не уходи. Именно за этим я здесь — чтобы забрать тебя.
— Пусти меня, Бобби. Это и так было невероятно глупо с моей стороны. Ты только сделаешь все хуже.
— Хуже? Куда хуже , Каз? Мы ведь в Аду!  Ты живешь здесь, а по сравнению с этим местом даже в офисе DMV — и то веселее. Ну, не считая того, что мы делали пару минут назад.
Она покачала головой и продолжила собирать свои вещи.
— Достаточно. Мои смотрители придут за мной с минуты на минуту.
— Смотрители? Ты хочешь сказать, твои бывшие телохранители, Хрустяшка и Ням-Ням? Я позабочусь о них. Я могу позаботиться о них обоих.
— Их зовут Сладкий и Корица. Нет, не сможешь. Не здесь. И не с этим телом. — Она передвигалась по магазину все быстрее, покидая поле моего зрения — возможно, навсегда. — Они оторвут тебе руки, как крылышки у мухи, — кивком она показала на мою частично выросшую руку. — Кажется, с твоими конечностями и так дела не очень идут.
Я встал.
— Не надо, Каз. Сколько я тебя знаю, ты все время повторяешь: «Нет, нет, нет! Не делай это! Оставь меня! Я тебя не люблю!» Но я не куплюсь на это. Ты просто подвергаешь себя жуткой опасности — ради меня. Ты сама сказала, что твои огромные серые советники могут выбить эту дверь в любую секунду…
— Не эту дверь. Они не знают про это место. Я и раньше его одалживала.
— Какая разница! — на самом деле ревность жарким паром обдала все мои внутренности. Кого она сюда приводила? Вероятно, я должен был радоваться, что она навешала рога Элигору, но наша ситуация была более сложной. — Послушай меня. Я пришел сюда за тобой и без тебя никуда не уйду.
Она пыталась не обращать на меня внимания, но у нее не очень получалось. Я не собирался облегчать ее участь, поэтому поднялся и начал ходить за ней. Когда она присела, чтобы застегнуть туфли, я склонился возле нее.
— Я никуда не уйду, Каз. Я так скучал по тебе, целыми неделями — да что там, месяцами! Я не мог спать, не мог ничего делать, только думал о тебе. Я не уйду без тебя.
— Месяцами? — ее смех был жестким, удивленным. — Ты знаешь, сколько времени прошло здесь? Скорее уж несколько лет. И не говори мне о том, что такое скучать. Я была идиоткой, позволила себе такие чувства. И теперь расплачиваюсь за это. Просто уходи, Бобби. Дай моим ранам затянуться.
Несколько лет? Для нее это действительно длилось так долго?
— Я не могу, Каз. Мне жаль. Я тоже не должен был позволять себе такие чувства, но позволил. И теперь не могу остановиться.
Она долго и спокойно смотрела на меня; ее глаза так сузились, что зрачки превратились лишь в тонкие красные полоски.
— Ты просто идиот. Я идиотка! Это все плохо кончится, — наконец сказала она.
— А что кончается хорошо?
Ее глаза наполнились слезами, которые затем потекли по щекам. Медленно стекая, они замерзали на ее лице. Я дотронулся до одной, и она скатилась на пол — затерянная снежинка в Аду.
— Где?
— Где «что»? — Она уже не уходила. Каз держала перед собой сумку и сверток с одеждой, словно это была ее единственная защита.
— Где я снова смогу тебя увидеть? Когда?
От вида бледной кожи ее уязвимой шеи меня так бросало в жар, что я тоже стал собирать свои вещи — чтобы отвлечься. Каким бы сильным ни было мое желание, я не хотел, чтобы ее поймали. И я пока не был готов забрать ее. Мне надо было подготовить кое-что, ведь я не ожидал найти ее так быстро.
Она была настолько прекрасна, что отвлекала меня от моей одежды. Я подполз к ней, провел руками по ее бедрам, задирая ей юбку так высоко, что она собралась комком у нее на животе. Каз была одновременно и холодной, и горячей. Она раздраженно оттолкнула меня, как будто слишком дружелюбную собаку, но оттолкнула не слишком сильно. Я продвигался вверх по ее ноге, покусывая, и едва мог расслышать ее слова, потому что мои уши были зажаты ее ногами.
— Перестань! Как будто тебе пятнадцать лет. — Она издала звук, намекающий на ее нерешительность, но потом все же более уверенно отстранилась от меня. Сумев сделать это, она встала и поправила юбку. — Сегодня вечером, после последнего фонаря. На площади Дис Патер, у старого храма. Я пришлю кое-кого за тобой.
— У храма?
— Просто будь внимателен. Ты поймешь, когда увидишь его.
Она позволила поцеловать себя и практически утонула в моих объятиях, от чего я подумал, что она потеряла сознание. Кажется, впервые она была настоящей, без напускной брони, хотя длилось это недолго. Я почувствовал, как она снова напрягается.
— Мне надо идти, — сказала она, отрываясь от меня.
— Ты ведь любишь меня?
— Я… привязана к тебе. Я не испытываю любви ни к чему живому. — Она покачала головой. — Это слово мне не подходит.
— Оно подходит мне. Это почти одно и то же.
— Это совершенно другая вселенная , Бобби, — сказала она. — Закрой дверь, когда уйдешь, — и она поспешила наружу.
Мне потребовалось собрать всю свою волю в кулак, чтобы не пойти за ней. Вместо этого я подождал достаточное время, слегка навел порядок, а затем покинул Шато Машкуль, выбравшись на переполненные улицы города. Теперь они выглядели иначе, но я не мог понять почему. Возможно, казались более знакомыми. Парад отвратительных тел и лиц был не так ужасен в самых престижных районах Красного города, но все равно казался пугающим. Если бы простой человек внезапно попал на мое место и увидел бы то, что вижу я, то от испуга сразу бы вступил в самую строгую религиозную секту. Но я все еще был под кайфом после встречи с Каз, и это место казалось мне терпимым. Оно казалось… обыкновенным. Я действительно начинал привыкать к нему.

Это было хуже, чем когда я бросил курить. Осознание того, что я скоро увижу Каз, делало это ожидание безумно мучительным и болезненным. Ведь я не просто встречусь и проведу время с ней; это означало, что я наконец смогу забрать ее с собой. И это должно случиться как можно скорее. В конце концов, у меня были и другие проблемы помимо Каз. Я даже не представлял, сколько времени провел в Аду по земным меркам, и я все равно сейчас ничего не мог с этим поделать, но если я отсутствовал слишком долго, меня могли ожидать серьезные проблемы с работой. Но теперь я был почти у цели. Я нашел ее, и мне оставалось лишь украсть ее у самого отвратительного и могущественного ублюдка во всей вселенной и затем выбраться вместе с ней из Ада. Я понимал, что это невозможно, но, находясь рядом с ней, я понимал, что у меня просто нет другого выхода.
Если верить воспоминаниям от Ламех, чтобы вернуться домой, нам надо было попасть к исходной точке — Мосту Нерона, который находился на много уровней ниже Пандемониума, на самой дальней окраине Аваддона. Не знаю, было ли такое решение разумным или нет, но я больше не желал даже близко подходить к подъемникам. Дело не только в том, что мой опыт путешествия на них был таким ужасным — хотя это тоже сыграло свою роль, — в действительности за ними было очень легко вести наблюдение, ведь на каждом уровне был всего один выход. Ад был устроен по принципу идеального фашистского государства, и я уверен, что это неспроста.
Но если не подъемники, то что? Надо было найти другой способ передвижения, и поэтому я отправился на верфи у Стигийских доков.
Некоторые большие корабли были оснащены дымовыми трубами, а под темными блестящими палубами самых современных и самых дорогих на вид судов явно скрывались какие-то замысловатые двигатели. Но даже здесь, в большой гавани Красного города, на большинстве кораблей были мачты, вместе создававшие впечатление густого черного леса, в котором деревья раскачивались от волн на реке, словно от сильного ветра.
Шум верфи становился все громче по мере моего приближения, и вот я уже едва мог расслышать собственные мысли среди стука молотков и рева пил, не говоря уже о более привычных звуках — щелкании хлыста и криках рабов. Остовы парусников и бронированных пароходов были облеплены демонами и проклятыми в упряжи, которые отчищали корабли от ядовитых морских животных, прилипших к бортам во время последнего плавания: кроваво-красных рачков размером с дорожный конус и дискообразных существ, увиливающих от моряков, которые пытались поймать их на дне мутной реки.
Я остановился, задумавшись о том, как найти корабль, который отвез бы меня до нижних уровней, и вдруг почувствовал, что кто-то наблюдает за мной. Сначала я даже не увидел его — это было лишь тревожное ощущение, отдающее покалыванием в шею. Но затем я повернулся и разглядел странного паренька, который стоял на причале метрах в десяти отсюда и смотрел прямо на меня. Этот толстенький прямоходящий кот с безумным взглядом и слишком человеческим лицом был мне знаком.
Я шагнул к нему и подумал, что он может убежать, но он лишь встал, продолжая пялиться на меня так, будто сам не осознавал этого. Когда я подошел ближе, то уже вспомнил.
— Я з-з-знаю тебя, — сказало маленькое создание.
— Да, рынок рабов. Ты работаешь с Рипрашем.
— Д-да, — пропищал он, — р-работаю. Но кое-что…
Он нахмурился, его маленькое личико сморщилось, как засохшее яблоко.
— Я знаю т-т-тебя…
— Замолчи. Рипраш здесь?  В Пандемониуме?
— К-конечно, — Сумасшедший Кот продолжал глазеть на меня. И это начинало раздражать. — В доке Кракена.
Я был изумлен. Неужели хотя бы в этот раз мне повезет?
— Можешь отвести меня к нему?
Он покачал головой, и в его глазах вместо прежней рассеянности появился страх.
— Не могу. Уже поздно. Ему надо принести ужин.
Он отошел от меня, затем повернулся и поковылял со скоростью енота, которого заставили бежать на одних задних лапах.
— Док Кракена! — крикнул он, обернувшись.
Док Кракена располагался в самой дальней части главного причала. Я поспешил пробраться мимо различных странных грузов, которые снимали с не менее странных кораблей — от гигантских покорителей болот до судов работорговцев. Я увидел и немало изящных торговых шлюпов с далеких нижних уровней, но большинство судов походили все же на китайские джонки, которые работают на надежность, а не на скорость. Это было логично, ведь во время моего путешествия с Рипрашем я увидел множество отвратительных существ, таящихся в глубинах Кокит.
«Ворчливая стерва»  стояла на якоре, ее остов блестел от черной смолы, а паруса были спущены, но готовы раскрыться в любой момент. Как бы мрачно ни выглядела «Стерва», я был так рад ее увидеть, что чуть ли не кинулся к трапу бегом, но мое долгое пребывание в Аду научило меня сдерживаться. Как знать, вдруг кто-то наблюдал за мной в главной гавани Ада? Я не спеша поднялся на палубу с сутулой походкой вечного раба. На моем пути оказались моряки, загружающие товары на борт, но прежде чем я попал в какие-либо неприятности, на корме появился Рипраш; гигантская рана в его черепе подсвечивалась от фонарей.
— Снейкстафф! — прогрохотал он.
Я приложил палец к губам.
— Лучше Псевдол.
На мгновение он замер, но затем кивнул, повторяя: «Псевдол». Думаю, вряд ли бы покоритель адских рек сумел протянуть здесь столько веков, если не был бы хотя бы немного сообразительным. Он позвал меня за собой в каюту, которая по-прежнему воняла, как гигантский потный носок, но казалась приятной и родной по сравнению с другими местами, в которых я недавно побывал.
Сжавшись, на полу лежал Гоб. Когда я зашел, он взглянул на меня с выражением, свойственным побитым собакам. Если бы я надеялся, что он подбежит ко мне и обнимет, то был бы очень разочарован, но я точно видел, что он узнал меня. В Аду не принято обниматься, если только ты не богатый демон, считающий себя обычным человеком. И все же я был очень рад увидеть его. Мне показалось, что он поправился и выглядел более здоровым.
— Я кое-что должен тебе, — сказал я малышу, присев рядом с ним. Я взял его за руку и вложил две железные капельки ему в ладонь. — Вот, это мой долг.
Затем я достал еще полторы горсти капелек.
— А это за то, что ты так помог мне.
Гоб посмотрел на деньги, выражение его обезьяньего лица было ужасно серьезным.
Рипраш засмеялся:
— Он пытается придумать, где спрятать их от меня.
Я нахмурился:
— Ты что, отбираешь у него деньги?
Рипраш рассмеялся еще громче.
— Ну ты шутник! Я бы не забрал и четверть капельки у этого пушистого малыша. Он просто мне не доверяет. И тебе, скорее всего, тоже.
Я вспомнил, как долго малыш не мог себе позволить заснуть в моем присутствии.
— Скорее всего ты прав.
К моему облегчению, Рипраш сообщил, что собирается выходить из порта следующей ночью и будет рад забрать меня, а значит, если я каким-то образом сумею убедить его взять на борт и Каз, то ее не придется слишком долго прятать от Элигора. Великий Герцог был богатым и могущественным демоном, который мог послать за нами всех и вся, кто был в его распоряжении.
Казалось, Рипраша радует возможность совершить обратный путь к рынку рабов Берега Кокит в моей компании, и дабы помочь ему расставить приоритеты, я дал ему медную монету стоимостью в шесть капелек и пообещал дать еще две такие же, когда он поднимет якорь.
Его смех звучал так низко, что у меня даже зубы свело.
— Заплатишь мне, когда доберемся до Берега Кокит. Никогда не знаешь, что может случиться в пути, а я люблю получать деньги только за то, что уже сделал. — Он слегка удивился, когда я встал. — Куда ты собираешься?
— Хочешь — верь, хочешь — нет, но у меня свидание.
Гоб едва заметил, что я ухожу. Он все еще подозрительно переводил взгляд от железных монеток в руке на Рипраша и затем снова на деньги.

Когда наряжаться на встречу означает спрятать нож и другое мелкое оружие, а также закрыть важные части тела более плотной тканью, это слегка убивает романтику. Спешу уверить вас, что хоть Каз и имела дурную привычку бить меня по лицу время от времени, причиной выбора подобной одежды была точно не она. В Аду любое поручение, даже поход за едой в магазин за углом, могло превратиться в крупную резню. Выйти из дома без оружия — все равно что набить карманы деньгами и ценностями и отправиться на рыбалку с сомалийскими пиратами. Я был бы не прочь надеть броню, но не знал, каковы правила одежды для моей секты, а уж попадаться за какое-то дурацкое нарушение правил дресс-кода было последним, о чем я сегодня мечтал.
Я отправился назад в центр города через площадь Дис Патер, где мне предстояло найти то, что Каз назвала «храмом». Я не представлял, как он выглядит, и не был уверен, что его легко найти: та же площадь Бигер была огромной, но если взять десять таких и разместить на Дис Патер, то останется еще немало уродливого пространства. К тому же на Дис Патер было вовсе не так чисто, как на Бигер. В Аду не существует строительных норм, да и законы физики тут весьма сомнительны, так что если на площади и стоял старинный храм, он вполне мог затеряться среди скотоводческих лагерей и рыночных развалов. Дис Патер была сердцем Пандемониума. Как и в крупных городах на Земле, вокруг нее собирались приезжие со всех уровней, но места им не хватало.
Я прошел мимо очень странных лагерей, похожих на цыганские поселения: тенты были накрыты растянутой кожей, в которой все еще виднелись глаза, носы и отверстия для рта — через них палатки проветривались. Другие жилища были сделаны из панцирей гигантских адских жуков. С одной стороны площади восседали крылатые демоны, облепившие край заброшенного здания, как голуби в Венеции, и обмахивавшиеся своими крыльями. Десятки других существ сидели на корточках внизу, возможно, наслаждаясь дуновением от хлопанья крыльев, но, скорее всего, просто питаясь мусором или даже экскрементами крылатых демонов.
Наконец я увидел тот самый храм, который казался бы маленьким и непривлекательным, если бы не атмосфера старины, исходящая от него. Он был построен из такого грубого камня, который смогло сгладить только время, но на некоторых блоках все еще были заметны места сколов. По ступенькам я добрался до главного входа, зиявшего, словно открытый в удивлении рот, и заглянул внутрь. Казалось, ничто не могло помешать мне ступить в затененное помещение, но заставить меня сделать это можно было с помощью более серьезных угроз, чем физические мучения. В древнем храме было темно, жарко и, конечно, душно, а еще тихо, если не считать жужжания невероятного количества мух. Он казался заброшенным, но в то же время в этом храме было что-то такое жуткое, что я вспоминаю о нем и по сей день, даже после всего, что случилось со мной.
Отвернувшись от входа, я увидел женщину в мантии с капюшоном, стоявшую у подножия здания. На одно счастливое мгновение я подумал, что это Каз, но когда я начал спускаться по лестнице, она сделала знак, чтобы я следовал за ней; одного взгляда на ее бескровную распухшую руку хватило, чтобы понять, кто это. Мармора, утопленница, вывела меня с площади и пошла дальше через лабиринт узких проулков. Мы прошли несколько кварталов, а с нее все так же капала вода, оставляя повсюду мокрые следы.
Казалось, мы шли целый час, из которого последние минут тридцать поднимались вверх по склону по заросшим тихим улицам. В Красном городе все еще был вечер, но до этого района на окраине Ламийских Холмов не доходил свет фонарей, от чего здесь царила ночная темнота. Это было пустынное, безмолвное место, в котором надо было держаться начеку. Я увидел маленький вагон фуникулера только тогда, когда мы оказались прямо на нем.
На Земле его обычно называют «подвесным трамваем» — по крайней мере, в Америке. В Сан-Джудасе такая подвесная линия тянулась на север, к виноградникам, а еще был один классный фуникулер на горе Тамалпаис недалеко от Сан-Франциско, но его разрушило землетрясением в 1998 году. Если вы все еще не поняли, о чем речь, то я говорю про вагончики, которые ездят с горы по канату. Мне они никогда не нравились, но по сравнению с тем, что я видел сейчас, земные канатки были не более опасны, чем детский трехколесный велосипед. Канаты тянулись вверх под совершенно немыслимым углом, а автоматический механизм выглядел невероятно древним и ненадежным. Тем не менее именно он был сейчас передо мной со всеми своими огромными рычагами и толстым канатом — вагон напоминал ржавую металлическую коробку с гнилыми остатками того, что когда-то, возможно, представляло собой неплохую систему управления.
Когда Мармора добралась до ступеней, она сняла капюшон, который скрывал ее прилизанные волосы и выпученные глаза.
— Графиня наверху, — сказала она своим тихим, слегка топким голосом. Я не мог понять, о чем она только думала. — Она ожидает вас, лорд Псевдол.
Она обернулась и ушла вниз по извивающейся тропе.
Я смотрел на лязгающую, потрескивающую машину, которая напомнила мне подъемник больше, чем я бы хотел. Ну, в этот раз я хотя бы не истекал кровью до смерти.
Я забрался в маленький вагон и обнаружил нечто, похожее на тормоз. Я ослабил его, и спустя мгновение нерешительного грохотания вагон начал взбираться вверх по колеблющемуся канату.
«Просто пройди через это, —  убеждал я себя, — там тебя ждет Каз. Потом все будет хорошо». 
Конечно, я серьезно заблуждался. Как всегда.

Глава 31
ВЕСНУШКИ И ХЛОПУШКИ

Я добрался почти до середины склона, где черные, вьющиеся растения долины уже исчезали из вида, когда увидел внизу автомобиль Элигора. Он был похож на гибрид парового «Дюзенберга» и «Хаммера», только этот был богато украшен фонарями, а его бампер утыкан длинами шипами. К тому же авто было бронированным и наверняка в нем было полно оружия. На машину опирались два огромных парня-демона, чьи серые лысые головы прочно сидели на слишком накачанных телах — Сладкий и Корица, бывшие телохранители Графини, присматривали за собственностью босса.
Что ж, сахарный и пряный мальчики прибыли. Правда, хорошим знаком было то, что на их стоянке я не видел Каз и что они никак не смогли бы поднять машину герцога вверх, а значит, будут ждать ее внизу. Я отошел от края своей ржавой гондолы — вдруг кто-то из них надумает посмотреть вверх.
Внезапной мысли о времени наедине с Каз было достаточно, чтобы мое дыхание участилось, но вагончик полз все так же медленно, как гусеница, а мне ничего не оставалось, кроме как наблюдать за пейзажем, который, по адским меркам, был довольно любопытным. Теперь я увидел, что на самом деле Пандемониум стоял на нескольких холмах, окруженных гигантскими черными городскими стенами. Я поднимался вверх на самую высокую возвышенность, гору Дьявола, на склонах которой виднелись застывшие остатки вулканического стекла — среди него росли различные растения и деревья, преимущественно красного, черного и серого цвета. (Я начал понимать одну вещь: само отсутствие цвета может стать настоящим мучением, а эти три цвета уже мне изрядно надоели. Неудивительно, что адская знать любит ярко наряжаться.)
Только когда дрожащий вагончик добрался до верхней части горы, я смог увидеть это место во всем его великолепии. Между горой, по которой я поднимался, и темными выступами соседних вершин располагалась седловина горной цепи, а в ней, в окружении гибких деревьев и черной травы, лежало озеро — гладкое и блестящее, как искривленное зеркало.
Вагон остановился на руинах заброшенной горной станции. Я вышел.
— Я уже начинала думать, что вчера мне все это почудилось, — сказала она.
Каз стояла у края тропы меж темных деревьев. Я поспешил к ней, но хотя она и позволила обнять и поцеловать ее, через секунду она увильнула от моих объятий — как мне показалось, немного грубовато.
— В чем дело?
— Идем за мной, — хмуро сказала она. Я взял ее за руку, и мы пошли под ветвями деревьев, похожих на выжженные остатки соснового леса. Было видно, что в обугленных стволах и в серой почве все еще теплилась жизнь.
Мы шли по склону, впереди виднелось озеро, поблескивающее в лучах последних фонарей, словно гигантский рубин. Интересно, насколько темно здесь становится, когда в городе остаются только загробные огни? Каз нарушила молчание, указав на крылатое существо с длинным клювом, которое восседало на одной из черных веток.
— Их здесь называют сорокопутами, — сказала она. — Но это не совсем птицы. Не такие, как обычные птицы с крыльями. Если присмотреться, то поймешь, что это скорее насекомое. — Она покачала головой. — Их называют сорокопутами, потому что они накалывают свою добычу на ветви деревьев, как и птица с таким же именем. Разница только в том, что птица добывает еду, а эти создания так привлекают себе пару.
— Ты намекаешь на то, что мне надо выложить стену из трупов, чтобы впечатлить тебя?
— Не смешно, Бобби. Я пытаюсь высказать свою мысль. Эволюция развивается здесь совсем по-другому.
Я поднял бровь. Она нахмурилась.
— Что? Тебя удивляют мои знания об эволюции? Может, я и росла в Средние века, но с тех пор многое узнала и о многом прочитала. Кстати, я даже как-то встречалась с Дарвином. — Она отпустила мою руку и махнула своей, как бы закрывая эту тему. — Забудь, давай об этом в другой раз. Я пытаюсь довести до конца свою мысль.
— И что же это за мысль?
— У нас не получится, Бобби. Мы слишком разные. Я — словно один из тех сорокопутов. Моя жизнь на Земле длилась всего лишь несколько лет. Именно это место сделало меня такой, какая я есть, Бобби. Несмотря на то, что я чувствую к тебе, и несмотря на то, что ты…
Она покачала головой, на мгновение будто забыв все слова, но продолжая идти.
— Несмотря на то, что есть между нами, будущего у нас нет.
Я подумал секунду или две, прежде чем поделиться с ней моими мыслями.
— Чушь собачья.
— Нет, не чушь. Ты же не можешь перечеркнуть все сказанное, не согласившись…
— Я не имел в виду, что все, сказанное тобой, — чушь, Каз, только твой последний вывод. Откуда тебе это знать? Послушай, ты сказала, что это место развивается . Но вот, что любопытно — в Раю это не так, по крайней мере, по моим ощущениям. Там ничто не меняется, и, кажется, их все устраивает. Но здесь? Здесь все постоянно изменяется. Как будто… это какой-то безумный эксперимент или вроде того.
— А ты знаешь, почему так? — спросила она. Деревья начинали редеть, впереди показывалось озеро, это гигантское зеркало. Каз схватила меня за руки. Я почти забыл, сколько в ней силы. — Потому что так хуже!  Так все устроено здесь. Это ради наказания. Ради страданий.
— И что? Это я уже понял. Как это связано с нами? Я знал, что влюбился не в самую радостную и веселую девчонку.
В другой ситуации она наверняка хотя бы улыбнулась в ответ, но сейчас казалась слишком печальной, слишком уставшей.
— Не надо, Бобби. Не надо шуточек. Я здесь, чтобы попрощаться.
Это было последнее, что я ожидал услышать. По крайней мере, не так прямо, ее слова застигли меня врасплох. Я немного прошел вперед от деревьев к берегу озера. Местами над его черной поверхностью витал пар, кое-где над водой появлялись очертания юрких существ, плескавшихся в озере, отчего оно покрывалось рябью. Не знаю, кто именно там плавал, но, судя по их громадным размерам, они бы с радостью заглотили плезиозавра. Я стоял в паре метров от кромки воды.
— Попрощаться? — наконец сказал я. — Послушай, мне потребовалось немало времени, чтобы добраться сюда. Ты правда думаешь, что после всего этого я просто повернусь и уйду?
— Да. — Она остановилась позади меня. Серая грязь уже запачкала белые чулки, видневшиеся из-под края ее старомодного платья. Динозавры и сарафаны. Чего только не увидишь в этом сумасшедшем месте. — Да, Бобби, именно так я и думала. Именно поэтому мы здесь. Займись со мной любовью в последний раз, оставь мне еще одно воспоминание, а затем уходи. Я никогда не буду счастлива в твоем мире. Ни в одном из них.
— Хочешь сказать, ты счастлива здесь? 
— Конечно нет. Я пытаюсь спасти твою душу, идиот, о которой ты, кажется, никогда и не думаешь. Так что уходи.
Теперь я действительно разозлился. Теперь уже я схватил ее, слегка неуклюже из-за все еще отрастающей руки. Я не собирался отпускать ее.
— Нет, Каз! И дело не в том, что я прошел через все это дерьмо, чтобы найти тебя. Я не настолько мелочен. Мы подходим друг другу, и то, что ты… слишком боишься в это поверить, не означает, что ты сумеешь уговорить меня сдаться.
Она плакала, ее слезы замерзали, едва выкатившись из глаз.
— Перестань, Бобби! Прекрати! Это… жестоко. — Она запнулась так внезапно, так бессильно, что на секунду я подумал, что случилось нечто ужасное, но ее просто переполняли опустошающие эмоции. — Разве ты не понимаешь? Разве не знаешь, что ты и твоя так называемая любовь делаете со мной?
— Что я делаю с тобой? Я не держу тебя в качестве пленницы, дорогая — это все твой бывший, этот гребаный герцог.
— Думаешь, мне есть дело до Элигора? Думаешь, меня волнует то, как он поступает со мной? Я только что рассказала тебе, как устроен Ад. Как же ты не поймешь? Я наконец-то научилась жить с болью или, по крайней мере, существовать с ней, но с того момента, когда я услышала твой голос в Цирке…
Она подавила слезы, пытаясь успокоиться.
— С того момента я действительно в Аду. Потому что ты вернул все это. Не только вернулся сам, но и вернул все . Что между нами было, что, как мы представляли, между нами было, даже то, что могло бы быть, если бы вся вселенная была устроена иначе. Да, я тоже думала об этом. На мгновение я почти представила это. Но это всегда был обман, Бобби.
— Я не просто Бобби, — спокойно ответил я. — Я ангел, Каз. Я еще и Долориэль.
— Да, и ты всегда считаешь, что стакан наполовину полон. Но даже если бы это было правдой — стакан наполовину полон яда. — Она протянула ко мне свою бледную руку — дрожащую руку. — Просто люби меня, Бобби. Еще один раз. А затем возвращайся к своим ангельским играм и друзьям, притворяющимся людьми. Дай моим шрамам затянуться, потому что они — все, что у меня останется.
— Нет.
С того самого момента, когда она ушла из магазина, я ждал встречи, чтобы снова заняться с ней любовью, но сейчас я был слишком зол, слишком задет.
— Нет, я не собираюсь этого делать. Я не собираюсь прощаться и ты тоже, я не собираюсь последний раз — о, как же это печально! — трахаться из жалости. Я вернусь за тобой завтра, Каз, и я заберу тебя. Если ты сможешь выбраться сама, то встретишь меня у того старого храма на площади Дис Патер, где сегодня меня нашла твоя мокрая подружка. Если не получится, то я приду за тобой прямо в замок Элигора, и меня не волнует, сколько его стражей мне придется разрубить на маленькие кусочки. Поняла? Завтра, сразу после последнего фонаря.
Затем я повернулся и пошел вдоль озера.
— Бобби, нет! Ты с ума сошел!
Я слышал ее, но продолжал идти.
— Бобби! Не надо туда ходить! Вернись к вагончику!
Но я был слишком зол. Если не выпустить пар, переполнявший меня, я бы кого-нибудь придушил. Не то чтобы придушить кого-то в Аду было под запретом, но это могло бы привлечь больше внимания, чем мне хотелось. По-прежнему не обращая внимания на крики Каз, я добрался до края озера и направился по тропе, которая вела вниз по склону через лес черных деревьев. Моя голова гудела, словно потревоженное осиное гнездо.
Я прошел уже километра два вниз по холму — серая пыль забиралась мне в легкие, колючие ветки царапали поврежденную кожу, — когда гнев начал понемногу отступать. Я даже подумал, не слишком ли опрометчивым был мой поступок (или, не дай бог, чересчур наигранным), и тут я оказался на площадке лицом к лицу с парочкой телохранителей Каз, которые все еще ждали у припаркованного адского лимузина. Они уставились на меня — вряд ли узнали, но точно поняли, что мне здесь не место. То же самое понял и я, когда один из этих мерзких ублюдков закричал:
— Эй, ты!
Я повернулся и побежал к лесу, проклиная себя за то, что оказался таким эгоистичным идиотом, каковым многие меня и считают. Конечно, они правы, но не стоит об этом.
Теперь началась гонка. Если бы они узнали меня, то бежали бы быстрее, но, несмотря на имена, Сладкий и Корица были словно те мальчишки из песни — «из веснушек и хлопушек, из линеек и батареек», сплошные мышцы в почти нечеловеческих телах. Им не приходилось обходить деревья, как это делал я, они шли напролом. Звук скрипящих стволов и хрустящих ветвей преследовал меня вниз по холму, будто пулеметная очередь.
Судя по звукам, я немного вырвался вперед, но один из мерзких братьев дышал мне прямо в спину. Я старался пролагать путь вдоль кабелей фуникулера, иногда поскальзываясь на тропе и падая на задницу, потому что мягкая черная почва выглядела ненадежно. Но казалось, что тяжеловесную Сладкую парочку это не волновало, потому что, когда я обернулся, ближайший из братьев был всего метрах в десяти от меня. В руке у него было нечто, похожее на короткий хлыст из узелков блестящей колючей проволоки, и я решил, что вовсе не желаю узнать, каковы ощущения от его удара. К сожалению, выбора у меня, судя по всему, не было. Метрах в двадцати впереди тропа заканчивалась резким обрывом, кабели вагончика уходили вверх над пропастью глубиной в сотню метров. Мне надо было замедлить ход.
Я был почти уверен, что сзади меня гремел Корица, хотя между уродством двух братьев не было большой разницы; правда, даже в демоническом облике водителя Каз сохранилось нечто вроде усов — густой поросли над его толстой верхней губой. Я едва сдерживался, чтобы не разозлить его напоминаниями о моих шутках по поводу его порнокарьеры, но раз мы оба сейчас были в других телах, и меня в новом облике он не узнал, то не стоило так нагло нарываться на неприятности. Вместо этого я сделал пару шагов ему навстречу, пригнулся, изображая что-то вроде бойцовской стойки, и широко расставил руки.
— Эй ты, стой! — зарычал он, замедляя ход, увидев, что я готов с ним сразиться. Он поднял блестящий проволочный хлыст. — Скажи-ка, что ты делал…
Будь я обычным идиотом, он бы застал меня врасплох, потому что на середине своего предложения он внезапно занес свой кнут, явно намереваясь снести с его помощью мою голову. К счастью, я догадывался, что мы оба не желаем друг другу ничего хорошего. Я увильнул от его взмаха, зачерпнул пригоршню черной пыли с тропы и бросил ему в глаза.
Он закричал в ярости, но разозлился недостаточно сильно — я надеялся, что он в безумии метнется вниз по тропе, но он стал приближаться ко мне на ощупь маленькими шагами, размахивая мерцающим кнутом и расставив руки так, чтобы я не смог проскользнуть мимо него вверх по дорожке, пока он был ослеплен. За последние годы я сталкивался с большим количеством умелых в бою врагов, чем мне хотелось бы, и Корица точно был одним из них.
Однако он в отличие от меня был настоящим бойцом — и это было моим единственным преимуществом. Я просто борюсь до последнего. Я продолжал бросаться в него тем, что мог найти на тропе, поднимая суматоху и шум и заставляя его подходить все ближе ко мне. Он тер свои слезящиеся глаза, одновременно пытаясь не упустить меня. Еще пара шагов — и я споткнулся и упал назад, скорчившись на земле. Я постарался принять как можно более изнуренный вид, что было нетрудно — я и правда был изнурен. Корица видел достаточно, чтобы понять, что он поймал меня, поэтому он поспешил дотянуться до меня прежде, чем я поднимусь на ноги. И это была та самая ошибка, которую я ждал.
Когда он почти достал меня, я вскочил как можно выше. Всемогущий был на моей стороне, ну, по крайней мере, не пытался убить меня в данный момент, так что я сумел зацепиться пальцами за кабель фуникулера. Я подтянул ноги, а Корица бросился туда, где я только что сидел. Как только он проскочил мимо, я развернулся и обеими ногами изо всех сил двинул его в спину, отправив катиться вниз по обрывистой тропе. Моих сил не хватило бы причинить ему вреда, и он наверняка бы восстановил равновесие через пару шагов — он же был огромным, раза в два больше меня, — но этих шагов в запасе у него не было. Я заманил его на самый край обрыва, почти отвесный склон, так что когда он сделал второй шаг, внизу уже ничего не было. Даже в Аду не умеют ходить по воде или воздуху, как это бывает в мультиках. Он повалился вниз, как огромный мешок камней, и скрылся из виду. К несчастью для меня, обнаружив отсутствие какой-либо опоры под ногами, Корица был так удивлен, что взмахнул руками и оцарапал меня своим проволочным кнутом, но теперь он исчез вместе с ним в бездне.
Чем бы ни обжигал этот кнут, это ощущение вобрало в себя самое неприятное от электрического разряда и огня, хотя не было похоже ни на то, ни на другое. Я даже не помню, как отпустил кабель и приземлился так близко к краю, что еще немного — и упал бы вслед за большим серым парнем, но я рухнул на землю, будто полупустой мешок с песком, поэтому я не покатился, а остался лежать на краю.
Мимолетно проскользнула мысль — как только я умудряюсь попадать в такие ситуации? — как вдруг мерцающий красноватый свет Адского вечера закрыл еще один огромный, темный силуэт.
— Ты маленький кусок дерьма, — сказал Сладкий, напарник Корицы.
Он наклонился и придавил мне грудь коленом; по ощущениям было похоже, что на мне припарковался тяжелый грузовик. Он ткнул мне в лицо чем-то вроде кремневого пистолета-переростка — это была огромная штука из чугуна, меди и дерева. Я не знал, насколько это оружие является продвинутым, по местным меркам, но был уверен, что оно с легкостью вышибет мне мозги. Палец Сладкого был таким гигантским, что я удивился, как это он еще случайно не нажал на курок. Он тяжело дышал, а выражение его большого уродливого лица было совсем нерадостным.
— Ты расправился с моим напарником! — прорычал он. Клянусь, его колено проминало мне грудь и почти доставало до земли. — О, да. Ты будешь кричать годами. 

Глава 32
ВОЗВЫШЕННЫЕ

В более привычных обстоятельствах я бы попытался уболтать противника, но Сладкий, конечно, никуда не собирался меня отпускать. Было уже слишком поздно. Но я бы постарался подольше нести всякую чепуху, чтобы немного отойти от него, а потом убежать. Правда, по какой-то причине за последний час я становился все более и более злым. Возможно, это связано с прощанием с Каз. К тому же я только что сбросил напарника Сладкого с горы, а значит, он вряд ли станет внимательно меня слушать. Так что вместо попыток справиться с гигантским коленом, давящим на грудь, и пистолетом, наставленным мне в лицо, я нырнул под ствол и вытащил из ботинка длинный, изогнутый нож, который я купил на Ночном рынке. Я дернулся вперед, стараясь подрезать ему поджилки, но особо не переживал, получится у меня это или нет, ведь моей главной целью было загнать этот нож ему в пах, что я сделал спустя долю секунды. Сладкий заорал и упал поперек меня, истекая фонтанами крови; я уже почти вырвался из-под него, но все равно заляпался его липкой кровью. Если бы он схватил меня своими толстыми пальцами, то я по-прежнему лежал бы под ним.
Правда, осознав, что я серьезно его ранил и вырвался из его хватки, громила не стал долго ругаться и вопить, а лишь медленно встал и пошел за мной, громыхая, как хромой слон. Я продвигался вдоль склона, пытаясь обнаружить менее опасный путь, чем тот, который выбрал Корица, но ничего не видел. Сладкий все еще сжимал свой пистолет, который вдруг выстрелил так громко, что мои уши чуть не лопнули. Если бы он попал, то моя голова лопнула бы тоже. Но его целью стало дерево в полуметре над моей головой, его ветви разлетелись на маленькие обугленные кусочки.
Я даже не представлял, был его пистолет однозарядным или нет, и я не мог сообразить, как узнать это без провоцирования очередного выстрела. Крупное серое лицо Сладкого, никогда не отличавшееся красотой, теперь напоминало кровавую маску со скошенным ртом. Из его паха вытекало много крови, но судя по тому, как он пробирался через все препятствия, учиненные мной, он не собирался истекать кровью до смерти, пока не вытащит мне кишки. Пробегая дальше по склону холма, я подобрал зазубренный камень размером с дыню.
Когда он сделал следующий шаг и на мгновение замедлился, я уже был готов. Я даже не собирался замахиваться, просто встал ровно и бросил камень в него, будто пытаясь сделать дабл-плей. Кстати, у меня неплохой бросок, и я часто думаю, не является ли это и моя необъяснимая любовь к бейсболу приветами из моего неизвестного прошлого, но в тот конкретный момент я думал только о том, как разбить этим тяжелым камнем еще более тяжелый череп Сладкого. Камень попал ему в лоб с отвратительно громким «тум» , и удар оказался достаточно сильным, чтобы я видел, как под кожей трескаются его кости — как будто сваренное вкрутую яйцо на плиточном полу. Он выпустил из руки пистолет и упал на колени, подняв трясущиеся руки к лицу; кровь теперь заливала все.
Я мог бы просто сбежать — неважно, как быстро он восстановится, но в ближайшие несколько минут никак не сможет преследовать меня. Я также мог бы подобрать его пистолет и выстрелить пару раз ему в голову или грудь, что уложило бы его надолго, а я бы смог неспешно пройти дальше, собирая по дороге цветочки (если только они росли на этом мерзком холме из кучи дерьма). Но как я уже говорил, я был безумно, ужасно зол, так что вместо всего перечисленного я подбежал назад к нему и начал вонзать в него нож снова и снова, в шею, лицо и грудь. Он ревел, хотя этот звук скорее напоминал бульканье в горле, что в какой-то мере было правдой. Он пытался схватить меня, но после каждого удара я отпрыгивал достаточно далеко. Когда он наконец все же вцепился в меня, его тело уже походило на красные разорванные лохмотья, а так как я стоял позади него, он лишь смог слегка подтянуть меня к себе. Я прыгнул ему на спину, обхватил ногами его шею (которая была обхватом с мою талию) и начал резать его горло.
Это было отвратительно. Честно говоря, я уже почти не помню, чем это все закончилось. Среди рева Сладкого я все время слышал собственный голос, и я издавал такие же бессвязные звуки, просто более высоким тоном. Я не вспоминал о старых добрых временах, когда грозился отстрелить ему член, а он обещал в ответ раздавить меня, как комара. Пока не стало слишком поздно, я даже не понял, что он не пытается схватить меня, а хочет сдаться. К тому времени он уже наклонился так, что уперся коленями и локтями в землю, точнее, в куски грязи и лужи крови на земле.
— Хватит. 
Это было единственное, что я понял из его слов, и оно было едва слышным, просто каким-то бульканьем, но я услышал его, почти перерезав ему горло до конца. Я дернул его голову и поднял ее перед собой. Она была такой тяжелой, что я едва удержал ее, но его покрывающиеся пленкой глаза широко раскрылись от удивления, а его рот медленно зашевелился, издав одно слово: «Ты?..» Я бросил его голову как можно дальше. Она покатилась по тропе, пару раз подпрыгнув, затем скатилась в пустоту за склоном и исчезла.
Я упал прямо на обезглавленное тело Сладкого, моя безумная ярость внезапно ушла.
Когда мой мозг наконец перезагрузился, я встал и осмотрелся. Освещение несильно изменилось: по-прежнему горел последний фонарь. В Аду всегда было нелегко определить время. Кроме трупа телохранителя Каз (которого явно украсила потеря головы), я был один. И, поверьте, я был этому рад — и не только по самым явным причинам. Я потерял контроль над собой так внезапно, что устыдился бы — да, даже в Аду, — если бы кто-нибудь увидел меня, особенно Каз.
Я полностью пропитался кровью. Я как мог очистил нож и засунул его назад в ботинок. Я знал, что машина Сладкого и Корицы была недалеко, но не хотел рисковать и красть ее, ведь тогда бы Каз пришлось идти пешком до Лошадиной плоти через самые жуткие улицы Красного города. Я не хотел подвергать ее подобной опасности. Это приводит нас к Особому Подходу Бобби Доллара: я действительно решил оставить ей машину, чтобы она вернулась домой быстрее и сообщила об исчезновении своих телохранителей как можно скорее. Ей придется это сделать. Нельзя ведь выйти погулять вечером, потерять демонов-стражей весом с полтонны и не сказать об этом их хозяину.
Наверное, стоило попытаться разыскать Каз и забрать ее, но я не знал, как долго смогу прятать ее от злобного герцога и его солдат. Рипраш отправлялся лишь на следующий день, и я точно не хотел, чтобы они начали прочесывать все порты. Если она отправится домой прямо сейчас, Элигор узнает о случившемся с ее стражами, но, надеюсь, вряд ли заподозрит в чем-то Каз. Конечно, теперь ей будет сложнее выбраться из замка, чтобы встретиться со мной у храма. (Знаю-знаю, она даже не намекнула, что собирается это сделать, но мне надо было в это верить.) Виной тому были мои неверные решения.
Моя личная ситуация была немного более сложной. Даже если бы я смог отмыть все, что вытекло, просочилось и вылилось на меня из обезглавленного телохранителя, то еще оставались мои собственные кровавые раны. Вряд ли стоило возвращаться в «Страуса» в таком виде в надежде, что никто ничего не заметит. Может, обычно адские жители и не особо интересуются чужим внешним видом, но появись у них возможность заработать, и они сдадут тебя с потрохами.
Мне повезло — в гостинице я не оставил никаких нужных мне вещей. Чем больше я думал об этом, тем меньше мне хотелось там появляться. Меня трясло, я был обессилен и внешним видом напоминал жертву встречи с целым прайдом львов. Мне надо было найти безопасное место — хотя бы для отдыха. И у меня был лишь один вариант.

Прежде чем добраться до корабля Рипраша, я скользнул в темные, грязные воды Стикса и постарался отмыть как можно больше крови Сладкого, оставшейся на мне. Затем я быстро забрался назад в док прямо перед флотилией огромных, трупно-белых угрей, подплывших на запах расчлененного телохранителя.
С чем я не мог справиться, так это с внутренними ощущениями, которые были чертовски хреновыми . Я никогда не впадал в подобное убийственное безумие, даже в худшие моменты в «Арфе», выполняя самые жестокие и мерзкие миссии. И мне пришлось признать то, на что я так долго не обращал внимания: Ад не просто забирался в меня — он уже в меня забрался.
Осознав это, я задрожал, будто от холода. Когда я добрался до грузового судна Рипраша, меня трясло, как на последней стадии малярии.
Великан даже не спросил, что случилось. Едва увидев мою пропитанную кровью одежду, он перевалил меня через плечо и понес через трап к своей каюте. Вместе с Гобом они промыли мне самые жуткие раны, перевязали их относительно мягкой тканью и дали мне воды. Мне хватило сил лишь на то, чтобы поразиться, насколько настоящая жизнь похожа на обитание в Аду. Здесь я мог истечь кровью. Здесь я мог сойти с ума.
Здесь я мог еще и спать. Я упал в лихорадочную темноту.

Когда я проснулся, то был один. Я встал, покачиваясь, словно наркоман после ломки, и забрался на верхнюю палубу «Ворчливой стервы» . Было темно, если не считать отдаленного красного света загробных огней. Рипраш отправлял по домам последних из оставшихся грузчиков.
— Отлично, ты проснулся, — прорычал он, — а то нам с парнем надо уйти. Я как раз собирался разбудить тебя и сказать. Не хотел, чтобы ты волновался, не обнаружив нас на борту.
— Куда? — меня больше не переполнял гнев, но нормальная доза адской паранойи все еще оставалась во мне. — Куда уйти?
Рипраш осторожно оглянулся и затем наклонился ко мне.
— На собрание братства, — тихо сказал он. — Это наша последняя ночь в порту, так что будет жаль пропустить его.
Я уже бывал на одном собрании Рипраша, и каким бы интересным (и даже трогательным) оно мне ни казалось, я не горел желанием посещать еще одно. Но тогда мне придется в одиночестве ожидать их на корабле, возможно, несколько часов, зная, что все это время стражи Элигора рыщут в поисках того, кто убил двоих телохранителей. Я надеялся, что если они сумеют достать им новые тела, то это займет какое-то время, потому что в последнюю секунду Сладкий узнал меня — в этом я был уверен. Да, чем больше я размышлял, тем меньше мне хотелось оставаться одному.
— Я пойду с тобой.
Рипраш, как и любое религиозное создание, был доволен.
— Хорошо. Отлично! Я скажу Гобу об этом. Он будет очень рад. Его, знаешь ли, очень вдохновляют Возвышенные.
Боже, малыш увлекся мировоззрением, согласно которому жизнь — это нечто большее, чем бесконечная боль, безнадега и несчастье? Я не мог понять почему.

Встреча проводилась в одном из огромных складов, который выходил на главное русло Стикса. Нижний уровень склада был забит мешками и глиняной посудой, но ярусы повыше были более свободными, а на верхнем этаже находилась комната, подходящая Возвышенным. В ней не было ничего, кроме темной соломы на полу; в крыше виднелось большое окно. Запомните, дети: если вы собираетесь основать секту еретиков, то в месте ваших собраний всегда должно быть как минимум два выхода.
В комнате собралось не меньше трех или четырех десятков проклятых, и то, как они оживились, увидев Рипраша, говорило о многом — для этого сборища мятежников он был так же важен, как и для своей группы Возвышенных на Берегу Кокит.
— Послушайте, о каком парне я узнал, — начал Рипраш, когда толпа слегка притихла. — Я сказал, послушайте!
Когда трехметровый монстр заставляет вас замолчать, это быстро действует. В этой тишине я мог расслышать, как рабочие перекрикиваются в доке и как вопят рабы, с чьей помощью кран поднимал и опускал грузы. Даже спустя долгое время в Аду этот звук не казался подходящим для заднего плана спокойного собрания.
— Жил один парень, — заговорил Рипраш. — Не знаю, находится ли он здесь с нами или в Другом месте, но, будучи живым, он вынашивал великую идею. Его звали Ориген, и он жил в Александрии…
— Я жил в Александрии, — перебил его один из самых крупных и громких слушателей. — Я никого не знал там с таким именем.
Рипраш покачал своей огромной головой.
— Хватит трепаться, Пойлос. Ты то же самое говорил и об Александре Великом. «Как же он может быть великим, если я о нем не слыхал?» Просто придержи язык ради разнообразия — может, сумеешь узнать что-то новое.
Он нахмурился: такой взгляд напугал бы до смерти любого человека. Пойлос не свернулся на полу от страха и не умер, но замолчал.
— Молодец, — сказал Рипраш. — Теперь я продолжу…
Честно признаться, я уже слышал об Оригене и его идеях, поэтому слегка отключился от его повествования. Я все еще размышлял о том, как Темюэль связан с этими несчастными проклятыми. Не то чтобы Рипраш открыто собирал восстание или что-то такое — скорее, наоборот, насколько я понимал. Вместо того чтобы призывать своих адских союзников восстать и свергнуть правителей, он предлагал им представить лучшее будущее, которое может настать в какой-то неопределенный момент. Какая может быть от этого выгода Раю?
Вдруг меня осенило. Может, дело вовсе не в выгоде? Может, это никак не связано с каким-либо высшим замыслом, с войной между Нами и Ними, между Всемогущим и Сатаной? Может, Темюэль просто верил в это? Может, он действительно считал, что каждый, даже проклятые, даже их тюремщики, могут искупить свои грехи?
От этой мысли у меня замерло дыхание. Внезапно меня просто переполнило осознание того, насколько огромным и печальным местом в действительности был Ад. Господь, если он и правда был в ответе за это, как утверждают мои боссы, создал гигантский механизм, в котором сосредоточились страдания, а Его наказания стали законной практикой. Quid pro quo, если я правильно понимал, здесь состояло в следующем: «Если вы поступите неверно, пусть всего один раз, страдать за это вы будете веки вечные, аминь». И точка. Никаких апелляций, никакого досрочного освобождения. Но старина Ориген из Александрии не верил в это, и, возможно, его поддерживал Темюэль. Может ли это повлиять на ход вещей в широком смысле?
Может, если эти проклятые души поверят. Это даст им нечто, чего у них никогда не было — надежду. Так что, получается, что мой архангел на самом деле хочет утешить самых страждущих? Или же, как я сначала предположил, это был такой циничный способ построить козни Дьяволу?
После времени, проведенного в этой Яме, и, несмотря на встречи с теми, кто пытался уничтожить меня, мне становилось все сложнее осознавать весь замысел Ада. Трудно думать о враге по-прежнему, когда вы побывали у него дома, встретились с его женой и детьми и так далее. А я повидал уже не мало «так далее», особенно учитывая, что считал девушку-демона своей спутницей жизни, хотя она, по ее словам, этого не желала. Был ли у меня шанс на то, что Каз появится завтра у храма? И если так, то как я смогу безопасно добраться с ней до корабля Рипраша?
Все эти вопросы без ответов волновали меня, так что я встал, чтобы немного пройтись. Ходил я недолго, потому что комната была полна отвратительных адских созданий, которых раздражало, что от моих шагов скрипит пол, когда они слушают рассказы Рипраша. Поэтому я вышел в коридор, который пересекал верхний уровень. Большинство помещений были пусты, а двери открыты. На мгновение мне показалось, что в одной из дверей я увидел до боли знакомые очертания, нечто серое и сгорбленное. На секунду поддавшись изумлению, я тут же вытащил нож из-за пояса и осторожно подошел к двери. Когда я вошел, в комнате не оказалось даже темной соломы, которую я ожидал увидеть; окно в дальнем конце помещения было открыто, а ставни подняты.
Был ли это и в самом деле «улыбающийся убийца»? Если это так, то почему он сбежал? Он побоялся большого скопления народа в соседней комнате? Странно, я такого от него не ожидал. Возможно, он просто решил улучить подходящий момент и застать меня одного.
Напуганный, я поспешил вернуться в более защищенное место, где проходило собрание Возвышенных Рипраша, но я едва успел проскользнуть назад, когда вдруг с изумлением услышал шум и голоса, доносившиеся снизу. Услышал их не только я: в тусклом свете было все же видно, как округлились глаза присутствующих, а секундой позже наша спокойная встреча проклятых превратилась в вечеринку тараканов, на которой внезапно включили свет. Изуродованные создания начали удирать во всех направлениях, когда внутрь ворвался первый из стражей Секты Убийц — с хлыстами, факелами и сетями.
«Улыбающийся убийца» следил за нами по заданию местного правительства? Это не казалось логичным, но и поверить в то, что его появление здесь было совпадением, тоже было трудно.
Я пробирался сквозь хаос в поисках Рипраша, но великан вдруг появился словно из ниоткуда, схватил меня за загривок, как бездомного щенка, и понес к окну. Другой огромной рукой он держал Гоба, и прежде чем я мог осознать, каков его план, он высунулся из окна так далеко, что мы с малышом повисли в воздухе метрах в тридцати над землей, где внизу нас ждали лишь крупные булыжники. Однако времени на раздумья особо не было, потому что уже спустя мгновение я почувствовал резкий размах великана, и мы с Гобом полетели вниз; все вокруг нас кружилось, будто в калейдоскопе. Мне хватило полсекунды паники или чуть больше, чтобы приземлиться, скатиться и остановиться, а затем понять, что Рипраш сбросил нас не на землю, а на крышу склада. После этого я думал лишь о том, как достать свое оружие и увернуться от вопящих Возвышенных, которые тоже попали на крышу.
В безумной перепалке я быстро потерял из виду Гоба. На черепичной крыше теперь были не только Возвышенные — громилы из Секты Убийц добрались и сюда, и они набрасывались на ближайших к ним вопящих еретиков, разрывая их спины ударами острых хлыстов, ломая конечности и черепа тяжелыми булавами. Избитых они складывали кучами в сети и оставляли в углу крыши, пока другие стражи занимались теми, кто пока оставался на свободе.
Ковыляя по краю крыши, я размахивал ножом и пытался расчистить себе путь среди стражей, когда вдруг услышал резкий, скрипучий грохот, а затем шум в самом низу. Я глянул туда и увидел, что Рипраш выбрал самый простой способ выбраться из нижней комнаты — проложить себе путь через узкий оконный проем, выбив большую часть стены, совершая прыжок. Вероятно, он неплохо приземлился и теперь стоял посреди осколков черепицы и разбитого тротуара, глядя наверх.
— Прыгай вниз! — закричал великан, увидев меня. — Я тебя поймаю! Не бойся! — Он протянул вверх свои огроменные лапы. Я колебался — но не потому, что не доверял ему. Я по-прежнему не мог найти Гоба, а оставлять малыша одного я не собирался. Он никогда бы не добрался до Пандемониума без моей помощи.
Наконец я заметил его: он пытался вырваться из хватки стража, извиваясь всем телом, словно храбрый котенок. У захватчика Гоба была явно толстая кожа, а его губы выпирали вперед, словно части костистого клюва, будто бы намекая, что в реальной жизни мутировавшие черепашки-ниндзя никогда бы не показались милыми. Как бы отважно ни боролся Гоб, у него не было никаких шансов; противнику оставалось лишь обездвижить малыша и бросить в сеть к остальным пленникам.
Я набросился на стража сзади, погружая свой нож глубоко туда, где, по идее, у него должны были быть почки. Удар слегка замедлился из-за его плотной кольчуги, но мой нож был немаленьким, так что двумя руками я сумел пробить броню и всадить нож ему в спину. Он издал удивленный каркающий звук и отпустил Гоба. Я даже не стал пытаться забрать свой нож, просто схватил малыша и стал пробираться к краю крыши через хаос из стражей и Возвышенных. Внизу Рипраш боролся с тремя стражами и явно побеждал, и, когда я окрикнул его, он поднял голову, затем быстро расправился с врагами, буквально оторвав одному из них голову своим огромным кулаком.
Я бросил ему Гоба. Я успел увидеть, как паренек упал в огромные лапы Рипраша, а потом пара Убийц оттащили меня от края крыши. К ним присоединились еще двое или трое, и все они повалили меня, будто мы играли в регби, а мяч был у меня. Вот и все. Последнее, что я помню — кто-то выбивает дубинкой весь разум из моего черепа. Это было худшее барабанное соло в мире, уж я в этом разбираюсь, но, к счастью, мне не пришлось терпеть его слишком долго.

Глава 33
ЗАЛ ПЕРЕГОВОРОВ

После того как я очнулся, прошло какое-то время, прежде чем я открыл глаза, но мои ощущения подсказывали, что я нахожусь в переговорной комнате какого-то бизнес-отеля, вроде «Холидэй Инн» или «Хилтон», хотя в действительности я все же был в Аду. При этом я отчетливо чувствовал аромат кофе и пончиков с глазурью, а также запах освежителя воздуха, тот самый, который продают оптовыми партиями. Я как раз пытался понять, что именно это за запах, когда раздался голос.
— Ну и ну, Адвокат Долориэль, а вы живучая тварь, не так ли?
Мое сердце не просто замерло, оно провалилось в самый темный и глубокий угол моей груди и отказывалось более выходить наружу. Мои глаза тут же открылись, хотя я сразу пожалел об этом, ведь, не видя происходящего, можно было притвориться, что все это жуткий сон после продолжительных ударов по голове.
Надо мной стоял Великий Герцог Элигор, вытянувшись в свой полный адский рост знатного демона, выше двух метров, облаченный в черные ниспадающие одежды, напоминающие стиль ренессанс; высокий воротник доходил ему чуть ли не до подбородка. Единственной странной деталью, кроме нечеловеческого огонька в глазах, было то, что он принял облик земного миллиардера Кеннета Валда вместо одного из его жутких лиц. Но я и так был достаточно напуган.
В любом случае я постарался не показывать этого.
— Неплохой костюмчик, Элли. Напомни мне, как оно там называется?
Он ничего не ответил. Комната выглядела соответственно окружавшим меня запахам: Валд-Элигор стоял по другую сторону совершенно обычного стола переговоров в совершенно обычном зале отеля (он вполне мог оказаться в Визалии или в Бейкерсфилде, или же в Сан-Леандро). Здесь на самом деле была коробка с пончиками и кофе с сахарозаменителем и сухими сливками на выбор. Не хватало только окна с жалюзи, из которого открывался бы вид на шоссе или соседний бизнес-парк. Но в этой комнате окон не было.
Элигор грациозно устроился на стуле напротив меня. Казалось, что я ничем не связан и не скован, но я пока не был готов проверить это — пока нет, ведь он наверняка ожидал, что я так и сделаю. У меня не было никаких козырей, кроме возможности сделать нечто внезапное. Второго шанса не предвиделось, так что я решил подождать, пока не придумаю что-то действительно стоящее. К тому же из наших предыдущих встреч я знал, что Всадник Элигор вовсе не прочь поболтать.
— Так это все была твоя ловушка?
Великий Герцог слегка улыбнулся.
— Ты имеешь в виду это собрание сумасшедших святош? Ты правда думаешь, что я стал бы устраивать хитрую ловушку специально для тебя? Графиня была права — твое чувство собственной важности действительно зашкаливает. Так что, нет, никто не знал, что ты будешь там, мой ангелочек, хотя ты очень старался, чтобы тебя заметили. Серьезно, Доллар, ты же забрался в мой собственный дом. Я думал, в Рае запрещено самоубийство.
— А я думал, что за пару миллионов лет Ад выбьет всю дурь из чьей-то головы, но я явно ошибался. Так говоришь, ты не преследовал меня?
Он едва покачал головой, как будто на этот вопрос даже не стоило отвечать.
— Мы искали некого «Псевдола» с того самого момента, как ты заявился в Лошадиную плоть. Думаешь, мы не связались с Сектой Лжецов, чтобы проверить твои данные? Затем, когда кто-то так жестоко оторвался на Сладком и Корице — ну, понимаешь, нам стало очень интересно. Городские Стражи Пандемониума взяли тебя вместе с теми Возвышенными идиотами, и один из моих информаторов узнал в тебе того, кого мы искали… и вот ты здесь. — Он снова покачал головой. — Ты едва не уничтожил телохранителей Графини. Разве это было так нужно? Сначала ты убиваешь моего помощника в Сан-Джудасе, теперь заявляешься ко мне, чтобы прикончить парочку безобидных работников. Ты имеешь что-то против рабочего люда?
— Хватит уже пороть чушь, — сказал я. — Давай к делу и закончим все это. Тебе нужно перо. Именно поэтому ты отправил за мной «улыбающегося убийцу». Не считая ситуации с Графиней, я должен был что-то делать, раз ты точно не собирался оставить меня в покое. И ты знал, что я смогу пробраться в Ад, потому что «улыбающийся убийца» последовал за мной сюда — так что не делай такого удивленного вида.
Он долго смотрел на меня, выражение его лица было пустым, как у древней статуи какого-нибудь короля.
— Да, «улыбающийся убийца», — сказал он. — Конечно.
— Не надо играть в игры, большой босс. Ведь все карты в твоих руках. Сделай то, что собирался сделать. Я не собираюсь отдавать тебе перо и не собираюсь рассказывать, где оно. Ты все равно убьешь меня, так зачем же мне облегчать твою жизнь?
Он улыбнулся, его губы изогнулись в легком оскале, как у хищника, не спешащего разделаться со своей добычей, поджаривающейся на костре. Впервые я мог увидеть, что он стар, как сама Земля, а может, еще старше.
— Очень мило. Речь героя. Но, думаю, ты должен был сказать это после того, как я попытаюсь немного сломить тебя. Вышло бы более эффектно.
— Ну давай, — сказал я. — Попробуй. Что ты собираешься делать со всем этим. — Я показал на стол и жуткие картины на стенах. — Заставишь меня слушать, как рекламируют милую квартирку и предлагают приобрести ее по таймшер?
— Разве интерьер тебе не по вкусу? — Элигор оглянулся. — Я заказал его специально для тебя. Думал, поможет такой мелочи вроде тебя почувствовать себя как дома. Но если тебе не нравится, можем устроить что-нибудь…
В тот же миг комната исчезла, а я оказался падающим вниз в пустоту — зацепиться не за что, никакой надежды.
— Как насчет этого?
Вокруг бледный свет, грязные стекла, металлические столы, залитые кровью, на полу засохшие лужицы мерзкой жидкости. Над операционным столом, к которому привязан я, целый ряд аппаратов, при виде которых вздрогнул бы даже инквизитор Торквемада: дрели, пилы, зажимы, щипцы, о чьем предназначении было трудно догадаться, но чей ржавый, покрытый пятнами металл говорил о многом.
— Или же, если ты приверженец более традиционных вещей? — послышался голос Элигора. — Можем попробовать это.
Свет потускнел. Остался лишь один факел, чьего сияния хватало, чтобы разглядеть старинный каменный пол, усыпанный ползающими тварями. Стены тоже были покрыты чем-то двигающимся и щелкающим. Едва дыша, я пытался вырваться, но не мог подняться и тем более убежать.
— Как насчет сюрреализма? Тебе ведь нравятся все эти причуды в стиле двадцатого века?
Мое тело растянулось в разные стороны, глаза раздвинулись и расфокусировались. Вместо блеклого потолка над моей головой появился огромный рот с губами размером с бампер автомобиля, он хихикал и причмокивал, посылая воздушные поцелуи, и бормотал нечто непонятное, заливая мое лицо своей густой слюной. Меня окружили пауки с головами птиц и птицы с головами средневековых клоунов — они прыгали и скакали вокруг меня. Губы издали задыхающийся звук, затем округлились, как бы произнося «о», и из-за зубов начало появляться что-то серое и липкое, гигантское, словно горилла, с глазами, передвигающимися по телу, как пузырьки в газировке.
— А может, тебе начинает нравиться оригинальное оформление? — сказал Элигор, и вдруг я снова оказался в зале переговоров. — Видишь, это ведь не так важно. Ты не просто где-то, Долориэль, — ты у меня . И ты расскажешь мне, где перо. Это всего лишь вопрос времени, а у нас… впереди вся вечность.
Гигантскими волнами, быстрыми потоками огонь потек по стенам, он был красным и желтым и оранжевым, именно таким же жутким оранжевым, как и глаза Элигора. Правда, его уже не было видно. Не было видно ничего, кроме пламени.
Я чувствовал, как обжигает мою кожу. Чувствовал, как она высыхает и лопается, а затем сгорает. Я чувствовал, как мои нервы превращаются в обугленные провода, как мои мышцы слабнут и загораются, как пламя доходит до самых костей. Я ощущал то, что называют «сгореть дотла», когда пронзительная, неописуемая боль наполняет каждую клетку тела и приносит невероятные мучения. И я продолжал ощущать это. Боль не отступала. Не отступала, не отступала, не отступала…
Не знаю, когда это все прекратилось. Несколько часов спустя. Может, несколько дней. К тому времени я уже оказался в каком-то другом месте. Я был кем-то другим. Тот, кого сожгли, тот Бобби, тот Ангел Долориэль исчез безвозвратно. Его больше не могло быть. А то, что осталось, ни на секунду не переставало кричать, я в этом уверен. Никогда не переставало гореть.
Элигор осторожно достал себе пончик.
— Последний с сахарной пудрой, — пояснил он. — Ну так где мое перо?
Я не сразу смог облечь свои мысли в слова, хотя уже видел по моим трясущимся рукам, что я снова был цел, вовсе не сожжен, словно я не терпел жестокие дьявольские мучения целую вечность.
— Иди… на хрен.
— Ну, поехали! — сказал он и приподнял свою кружку с надписью «Лучший босс мира» . Меня снова охватило пламя.

Когда ему надоело баловаться с адским огнем, он придумал еще кучу способов причинить мне боль, и некоторые из них были очень изощренными. Мне приходилось смотреть, как сам Элигор и разные демоны мучают и насилуют Каз или кого-то, очень на нее похожего. Потом я увидел новую версию — теперь Каз радостно, даже с энтузиазмом, участвовала в таких же действиях, пока всего меня растягивали изнутри, сжигали, обдирали и подвергали мучениям. Элигор ничего не хотел упускать.
Естественно, я заговорил. Заговорил, черт возьми! Я сказал ему все, что знал про перо, и все остальное. Было больно. В Аду боль еще сильнее. И это была личная боль — Элигор хотел , чтобы я ее почувствовал, и он сделал так, что я не упустил ни одного мгновения. Не думаю, что это было связано с Каз, а скорее с тем, что я вообще ужасно его раздражал. Тот факт, что такой жалкий ангелочек, как я, сумел потратить столько бесконечного, ценного времени Великого Герцога. Казалось бы, он должен меня благодарить за такое разнообразие. Но нет.
Казалось, его не волнует, что я изрыгаю все секреты, которые у меня были. Элигор продолжал свои мучения. На смену огню пришла ярко-белая комната вроде чистого производственного помещения, где люди с пустыми лицами начали избивать меня железными молотками, ломая каждую кость моего тела, делая из меня котлету. С каждым ударом я издавал новый крик, а мой рот деформировался так, что почти невозможно было произносить осмысленные слова. Но они продолжали бить, а я продолжал выкрикивать все, что знал.
Темная масляная жидкость. Извивающиеся существа впиваются зубами в мою плоть и обвивают меня, словно озабоченные угри, пытаясь утянуть вниз. Мне удается вырваться, едва не утонув, я выбираюсь на поверхность, вдыхаю противный, ядовитый воздух, набирая полные легкие чего-то ужасающего, и затем снова проваливаюсь в темноту. И снова. И… ну вы уже поняли.
Гниющие скелеты пытаются съесть мое лицо, пока я пробую выбраться из кучи мусора. Это было не так забавно, как звучит.
Моя кожа сама отрывается от тела. Именно так же забавно, как это звучит.
Комната полная зубастых муравьев и мух размером с голубей. У меня нет ни рук, ни ног.
Полностью темная комната, где не было ничего, кроме разрывающей голову боли, сосредоточенной прямо в середине моего черепа, словно безумный морской еж с острыми иголками пытается выбраться наружу через мои глаза. Боль становилась все сильнее и сильнее, пока я наконец не оторвал себе голову, но она выросла снова, и весь процесс повторился.
Время от времени, чтобы напомнить мне, почему я страдал муками проклятых, Элигор возвращал меня в ту самую комнату переговоров. Он задавал мне еще несколько вопросов или повторял предыдущие вопросы. Иногда он просто смотрел на меня и смеялся, а я снова отправлялся принимать кислотную ванну или дергаться на колючей проволоке под напряжением. Пару раз он читал сообщения на своем телефоне и даже не взглянул на меня. Я видел Каз: она молча стояла возле Элигора, а он приобнял ее за шею одной рукой, будто это была курица, которой он хотел отрубить голову Ее глаза наполнились слезами, ресницы покрылись инеем, но она не тронулась с места, не заговорила.
Снова пылающее пламя, но теперь со мной вместе все мои друзья из «Циркуля»: Моника, Сладкое сердечко, Уолтер Сандерс — все они кричали, утопая в огне, умоляя спасти их.
Когда я опять оказался в зале переговоров, там меня ждала леди Цинк, ее глаза пылали безумием. Вера снова насиловала меня, как раньше, а Элигор просто смотрел и пил кофе. Она делала со мной такое, на что раньше не была способна. Это было намного больнее, чем вы можете представить. Милостивый Боже, как это было больно!
Спустя пару тысяч часов Вера исчезла.
— Мелкий человечек, — сказал Великий Герцог, ухмыляясь. — У тебя был долгий день.
Он отправил меня в комнату с полом из проволочной сетки, покрашенной кислотной краской. Кожу на моих ногах разъедало до самых костей, и как бы я ни стремился добраться до выхода, дверь оставалась все так же далеко.
Бесконечная пустыня, где вместо песка — соль и осколки стекла.
Темный лес, полный хищных птиц с острыми зубами. Они смеялись смехом слабоумных детей.
Еще больше огня. Иглы. Грязь. Страдания невинных. Снова, снова и снова.
Снова и снова.
В качестве перерыва между раундами неописуемых мучений Элигор останавливался, чтобы объяснить, как на самом деле устроена вселенная. Вроде познавательной минутки с интересными фактами, которую иногда вставляют между детскими мультиками.
Сначала он появился передо мной, когда я беспомощно кричал, и сказал:
— Знаешь, ты все не так понял.
Я не ответил — был слишком занят, выплевывая кровь и желчь.
— Видишь ли, Рай сделал из тебя сосунка. Они не против того, что мы делаем — они приказывают нам делать это. Мы официальная альтернатива Рая. Мы — такая же часть Божьей системы, как и охранники в тюрьме.
В другой раз он появился, чтобы рассказать:
— Вообще-то, я соврал тебе, сказав, что мы делаем всю работу вместо Рая. Потому что самого Рая не существует.
Я не собирался отвечать. Пару часов назад нечто вырвало мой язык и пока не обеспокоилось тем, чтобы вернуть его на место.
— Это нечто вроде научно-фантатического рассказа, — объяснял Великий Герцог. — Рай, Ад — это все чушь. Давным-давно Землю захватили инопланетяне, но человечество еще это не осознало. Пришельцы забрались к нам в подсознание, так что мы ничего не подозреваем, лишь подчиняемся их правилам и ведем себя как приличный захваченный народ. Это все объясняет, понимаешь?
Позже, когда мне вернули язык, Элигор появился с новыми объяснениями.
— Вообще-то, дело не в пришельцах. Я наврал тебе. Это были люди из будущего, которые открыли путешествия во времени. Они поняли, что лучший дар их невежественным предшественникам — это создание вселенной, в которую примитивный народ и так верил. Так они и сделали. Все это — ты, я, Всемогущий, все на свете — было создано потомками человечества. Типа розыгрыша от внуков, понял? «Да, дедуля, все верно, любящий Господь следит за тобой и наказывает всех плохих людей. А теперь пора тебе вставать».
Казалось, Великий Герцог наслаждается этим, он продолжал появляться и снова предлагать свои варианты устройства вселенной, многие из которых я сам когда-то обдумывал. Может, один из них и был правдой. Может, не только один. Может, ни один. Я был вполне уверен, что ему просто наплевать на возможное объяснение, на что-то имеющее значение, так что он и меня пытался убедить, что ничто на свете не имело смысла.
Напоминает современную политическую рекламу, если задуматься.
В конце концов даже Элигор устал от своей игры, которая, казалось, длилась веками, и оставил мне лишь серьезные физические мучения, которые все продолжались и продолжались, хотя у меня уже не оставалось никаких тайн. Или, возможно, именно из-за этого . В Аду это понять тяжело. Здесь даже по поводу смерти и налогов не существует определенных понятий. Здесь уверены только в боли, в страданиях и снова в боли.

— Итак, Долориэль. — Элигор поставил чашку на стол и выпрямился на своем стуле, будто все это пламя, яд и убийства были лишь предварительными кивками и рукопожатиями, а теперь можно было приступать к основной теме встречи.
— Скажи мне, где перо.
Казалось, мне потребовалось не менее получаса, чтобы собраться с силами и заговорить.
— Я… уже сказал… тебе. Я все сказал.
— Нет, на самом деле не сказал. Ты упомянул, что оно у тебя в кармане — спрятано там с помощью какой-то ангельской хитрости, а твое тело находится в каком-то доме в Сан-Джудасе. Мои люди все прочесали. Твоего тела там нет.
Хоть я был почти в отключке после миллиона лет страшных мучений, его слова напугали меня — но не потому, что сейчас меня волновало мое земное тело или Джи-Мэн и его девчонка Поузи, жившие в этом доме. Просто в тот момент я хотел лишь умереть окончательной смертью, но я знал, что Элигор не убьет меня, пока не достанет перо.
— Оно… пропало?
— Знаешь, теперь, когда я подумал об этом, так даже удобнее. Перо все время было с тобой, и ты об этом не знал? И тебе подкинул его твой друг Сэммариэль, который поймал Трававоска? Мило, ведь твой друг скрывается в той урезанной версии Рая, которую создали последователи Третьего пути. А что еще более странно — мы оба знаем, кто отдает приказы Сэммариэлю.
Мне было трудно следить за его мыслью, но не только из-за боли. Элигор был не прав: я не пытался ничего скрыть. Перо пропало, мое тело исчезло — я был удивлен не меньше других.
— Сэму отдает приказы?.. Ты имеешь в виду Кифу?
— Да, «Кифа», можешь называть его как угодно. Создатель этой провальной идеи.
Таинственный высший ангел приобщил Сэма к Третьему пути и дал ему особые вещи, включая то, что Сэм называл Перчаткой Бога, с помощью которой он спрятал кое-что для сделки Элигора с Кифой, а именно — то самое перо из ангельского крыла Кифы. Как оказалось, он спрятал перо у меня , хотя я об этом узнал лишь недавно. Именно поэтому я попался на глаза Элигору. Лучше бы я вообще никогда не видел и никогда не слышал об этой штуке.
Бах!  Элигор ударил по столу, от чего его чашка подпрыгнула, а кофе разлился по пластиковому столу с имитацией под дерево, словно это был самый обычный кофе в самой обычной комнате в обычном мире.
— Мне нужно это перо. И ты принесешь мне его.
— Ага, конечно. Раз оно пропало, я тоже не знаю, где искать. Изыди, засранец.
Он ударил меня так быстро, что я даже не почувствовал. Я лишь внезапно осознал, что меня отбросило в дальний угол комнаты, где я приземлился на узорчатый ковер; в глазах у меня двоилось, а в голове будто звенел церковный колокол. Элигор уже стоял надо мной, метрах в пяти от того места, где он до этого сидел.
— Следи за своим языком. А то станешь очередным дохлым ангелом в моем списке.
Он наклонился еще ниже. Внешность Валда казалась идеальной издалека, похожей на обычное человеческое лицо и тело, но вблизи я видел, как под его кожей мечутся огоньки.
— Но все же, я прагматик, поэтому я сделаю тебе предложение, крылатый ангелочек. Ты сможешь прожить еще немного и побороться за процветание твоего ничтожного Священного Города на Небесах.
Я не посмел не то что ответить — даже дышать, — от его удара я был практически обездвижен, и после всего дерьма, через которое прошел, я все еще боялся, что он снова меня ударит. Казалось, он перебил каждую косточку в моем теле, а я был готов по первому зову перевернуться на спину и подставить ему свой живот. Почему я был так уверен, что смогу связаться с Элигором и выжить? Такие идиоты не заслуживают жить в этом мире.
Великий Герцог вдруг снова очутился в своем кресле. Мгновение спустя, совершенно не понимая, как это произошло, я уже сидел напротив него, дрожа, как наказанный щенок.
— Вот мое предложение, — начал он. — Мне нужно перо. Оно всегда должно было оставаться со мной. Это моя страховка, зарок того, что Кифа сдержит слово. Я не доверяю никому и уж тем более честолюбивым ангелам, а Кифа — само честолюбие. Поэтому ты вернешься назад и достанешь перо, а затем принесешь его мне. А если ты не сделаешь это…
Он поднял руку, и вдруг рядом с ним оказалась Каз. В этот раз у нее была повязка на глазах и кляп во рту, руки связаны за спиной.
— Если ты не принесешь перо, она получит все то, что испытал ты, и даже больше.
У меня не было сил, никаких шансов, ничего. Меня полностью обезоружили, перехитрили и превзошли во всем. У меня не было выбора.
— Нет, — ответил я. — Сделки не будет.
— ЧТО?  — яростный крик Элигора оказался таким громким, что я свалился с кресла. — Ты хочешь прямо сейчас увидеть, как ее пожирает огонь? Как она сгорает дотла? ПРЯМО СЕЙЧАС, ТЫ, МЕЛКОЕ НИЧТОЖЕСТВО?
— Нет, не надо этого делать. — Элигор был настолько могущественнее, чем я, чем кто угодно, что это было все равно что попасть в клетку со львом. Я мог лишь действовать очень-очень медленно и надеяться, что он не уничтожит Каз только из-за своего раздражения. — Это было бы ошибкой.
— У тебя есть пара секунд на объяснения, прежде чем я расщеплю твое тело на атомы, каждый из которых невероятно чувствителен к боли, — лицо Элигора начинало меняться, будто я настолько его разозлил, что он уже не мог оставаться в человеческом облике. На мгновение я увидел нечто вроде козлиного рога, гноящуюся кожу, блестящий металлический череп, эти детали проявлялись и снова исчезали.
— Слушай, я отдам тебе это чертово перо, оно мне не нужно. Я забрался сюда только потому, что в поисках пера ты отправил за мной «улыбающегося убийцу». Но тебе придется отпустить нас обоих. Меня и Графиню.
— Вас обоих? — гнев Элигора понемногу утихал, но он явно не был доволен происходящим. — С чего бы вдруг?
— Иначе я не соглашусь. Тогда ты можешь отправить меня на вечные мучения или убить, когда тебе все это наскучит. Можешь замучить и убить Каз тоже. Мне тебя не остановить, но у меня есть то, что тебе нужно. Так что отпусти меня и ее — или сделки не будет.
Он поднял бровь. Его человеческий облик вернулся, он снова стал красивым и невероятно успешным Кеннетом Валдом.
— Вот что я скажу тебе, Долориэль. Ты не робкого десятка.
Он махнул рукой, и Каз исчезла так быстро, что я даже не успел взглянуть на нее снова — на тот случай, если это был последний раз. Затем он щелкнул пальцами, указывая на меня и на зал переговоров, на пончики, на пролитый кофе, и все вокруг испарилось, а я остался наедине с болью и ужасом моих недавних воспоминаний в очередной версии гостиничной комнаты. На этот раз я парил в бескрайнем космосе, пустом и блеклом, словно вечерний туман, пробирающийся к городу сквозь мост Золотые Ворота.
Пустота — еще один вид страданий. И одиночество тоже, особенно когда оно соединяется с пустотой и продолжается вечно, вечно, вечно.

Глава 34
СОЗДАНИЕ

Не знаю, как долго я висел-лежал-плыл в серой пустоте. Простите уж за такой разброс в глаголах, но я правда не могу сказать, что именно я там делал. Я находился в своем адском теле, полосатом теле Снейкстаффа, похожего на антилопу из африканских степей — только голую и беспомощную. Я не был ничем связан, но это ничего не меняло, потому что я все равно не мог двигаться, только вертеть шеей и головой.
Конечно, это было лучше, чем подвергаться активным пыткам, но только в первую тысячу часов или чуть больше, после чего я начал понемногу сходить с ума. Знаю, знаю, вы думаете: «Эй, да он уже говорил, что его мучили сотни лет или вроде того, а теперь опять». Вы правы, в Аду время идет, пусть и не так, как в обычном мире, а субъективное время испытанных мной мучений потянуло бы, как минимум, на пару земных лет, но ключевое слово здесь — «субъективное», ведь пока я оставался пленником Элигора, время шло для меня совсем иначе. Он мог сделать так, чтобы я ощущал его по-разному. Было совершенно невероятно, что продолжалось все то же утро, когда я попал в его гостеприимные лапы.
И все же впервые с того момента, как я услышал голос Великого Герцога и понял, что попался, я почувствовал что-то вроде надежды. Совсем немного, но ведь он предложил мне сделку. Это мог оказаться очередной трюк, но сам факт того, что он отвлекся от сдирания моей кожи и превращения моих нервов в вермишель, говорил о том, что он не знал, как со мной обойтись. Странно, но именно моя угроза позволить ему пытать меня вечно сохраняла мне жизнь — по крайней мере, до сих пор.
И я вовсе не блефовал. Где-то среди ощущений самой жутко боли я осознал, что моя ситуация действительно безнадежна. Элигор был слишком силен. Я не мог сбежать от него, не мог его побороть. В кипящем котле из страданий я осознал, что могу лишь страдать. И я продолжу страдать, если понадобится. Да, я буду молить о пощаде. Да, я расскажу ему все, открою все секреты. Но пока я буду отказываться выполнить то, что он действительно от меня хочет, он может лишь подвергнуть меня еще большим мучениям. Он может замучить и убить Каз у меня на глазах, но он способен сделать это независимо от того, помогу я ему или нет. Единственным выходом было лишь продолжать отказываться, пока он не согласится на мои условия.
Так что я висел или плыл, или лежал в пустоте целую вечность, а может, и дольше, пытаясь собраться с силами к тому моменту, когда снова вернется боль. Я знал, что она вернется, потому что я должен был доказать Элигору, что не блефую. Я должен был заставить его закончить мои терзания.

Оно началось снова. Даже не буду стараться описать это. Видимо, после пары тысячелетий даже Элигору наскучило возиться со мной, и он отдал меня в полное распоряжение некоего существа по имени Доктор Тедди, который походил на обычного плюшевого медведя, но имел крохотные пальчики, как у ребенка, и отличался взглядом и дыханием умирающего алкоголика.
По сравнению с Доктором Тедди мучитель Нилока казался просто любителем. Доктор Тедди не только заставил меня пройти через все мучения заново, но и придумал пару собственных изощрений. Правда, через какое-то время даже мой пушистый друг уже не мог похвастаться оригинальностью, и меня наконец вернули назад в серую пустоту, где, заливаясь слезами, я пытался вспомнить собственное имя, хотя я знал, что, вспомнив имя, сразу пойму, почему я здесь и что со мной происходит. Они сделали со мной что-то странное, от чего я не мог заснуть, но я чувствовал течение времени, потому что моя боль слабела, но больше я никак не мог заставить часы и дни ускорить свой ход в этой жуткой блеклой пустоте.
Когда что-то наконец изменилось, сначала я лишь осознал, что нечто находится здесь со мной, но не внутри и не снаружи — чем бы оно ни было. Лучший способ понять это состояние — представить, что вы находитесь под водой, где больше тени, чем света, и где расстояние искажает видимость и выкидывает разные фокусы. Долгое время я смотрел лишь на жутко искаженные вертикальные очертания, будто надвигающиеся на меня из другого невидимого измерения, но затем оно нависло надо мной — серое мертвенное лицо и крошечные глаза, странная отвисшая челюсть, как у рыбы. Оно смотрело на меня. Все остальное его тело тоже было серым: мертвая серая кожа обтягивала его кости. С нашей последней встречи «улыбающийся убийца» явно не похорошел.
Честно говоря, мне уже было все равно, но я все же слегка дернулся, разглядев его.
— Чего тебе, красавчик? — выговорил я. — Теряешь терпение? Уверен, ты еще наиграешься со мной, когда твой хозяин закончит.
«Улыбающийся убийца» наклонился так низко, что я впервые смог разглядеть линии на его коже в свете тусклой пустоты, и я понял, что это были не просто морщины или татуировки, но нечто более сложное, более странное. Тело «убийцы» покрывали надписи — следы крохотных букв были искусно вырезаны в его коже каким-то острым предметом; тысячи символов нечитаемого текста покрывали каждый сантиметр его кожи. Я взглянул вниз на серую руку, которая сжимала четырехгранный нож у моего лица, и увидел, что кожа на его искривленных пальцах тоже была украшена письменами. Другую руку он держал за спиной, но я мог поспорить, что она точно так же покрыта маленькими шрамами, бесчисленными, как копошащиеся муравьи.
— Почему ты… в чем причина? — «Убийца» складывал слова в предложения все так же медленно и монотонно, будто уставший священник, читающий давно выученный наизусть катехизис. — Почему ты не бежать?
— Не пойму, о чем ты. Послушай, если ты собираешься взрезать меня или еще что, то вперед. Хоть что-то новенькое.
— Нет. — Он наклонился еще ниже, пока его лицо едва не коснулось моего. Я видел, как его увлажненные глаза двигаются в глубоких глазницах. Его голос звучал напряженно, даже слегка отчаянно. — Скажи ему . Скажи почему.
— Что сказать? — Я чувствовал легкое зловоние его разложения даже в этой серой пустоте, ощущал эту заплесневелую, тошнотворную сладость чего-то, что давно умерло.
— Скажи, почему ты вернулся? Почему помог тому маленькому. Почему не бежать, спасать себя?
Я не сразу понял. В свою защиту могу напомнить уважаемому суду о тысячах часов садистских мучений, которые я испытал. В общем, наконец до меня дошло: это отвратительное существо хотело знать, почему я вернулся, чтобы спасти Гоба. Видимо, он и правда наблюдал за нами — не только за собранием Рипраша, но и за тем, что случилось после.
— Почему я вернулся? Потому что изначально малыш попал туда по моей вине, — вдруг у меня появилась мысль о том, что Убийственная Режущая Мумия может отправиться на поиски Гоба, так что я попытался сделать его менее важным персонажем рассказа. — Это я заставил его пойти со мной с самого начала. Он не хотел уходить из Аваддона. Я всего лишь пытался помочь ему…
— Нет!  — впервые я услышал нечто похожее на гнев из уст «улыбающегося убийцы». Обычно он вел себя странно радостно, будто один из тех дедулек в китайских магазинах, которые не говорят по-английски и смотрят новости на мандаринском диалекте. — Нет, — сказал он спокойнее. — Ты не помогать. Ангел помогать. Ты дьявол. Кифс сказал мне. Дьявол в ангельских одеждах.
— Кифс?.. — это звучало очень знакомо. Опять же, мне пришлось подумать дольше, чем обычно. — Погоди-ка, Кифа?  — тот самый загадочный благодетель Сэма. Ангел, который заключил сделку с Элигором и использовал для ее скрепления золотое перо. — Ты знаешь Кифу?
— Кифс… Кифа так прекрасен. Прекрасен, как облака и серебро, — и вдруг существо улыбнулось, показывая полный набор нижних коренных зубов и несколько обломков верхних. — Кифа сказал ему, выполни мои слова, и оно тоже станет ангелом.
— Что станет ангелом? Что за «оно»?
«Улыбающийся убийца» указал кончиком ножа на себя.
— Оно. Оно станет ангелом, если все сделает верно. Кифа сказал, так будет.
«О мой Бог,  — подумал я. — Он думает, что станет ангелом, убив меня». 
— Я и есть ангел, — сказал я медленно и осторожно. — Меня зовут Долориэль, Ангел-Адвокат Третьего Дома. То есть Кифа сказал тебе, что я… вроде дьявола? Это не Элигор послал тебя за мной?
«Улыбающийся убийца» наклонил голову в одну сторону, будто озадаченный пес. Впервые я понял, что он тоже был обнажен, как и я, только все его внешние признаки вроде гениталий уже исчезли, превратились в изуродованную мертвую плоть.
— Элигор?
— Такой большой старый демон, который владеет всем этим местом. Тот самый, кто держит меня в плену. Ты работал не на него, а на ангела? 
— Оно любит ангелов, — его мертвая голова дергалась вверх-вниз. — Оно будет ангелом, когда все сделает.
Я не люблю все эти моменты открытий типа «все, что ты знаешь — ложь», когда они случаются со мной в абсолютно обычной жизни, но я не люблю их еще больше, когда они настигают меня пленником в Аду в перерыве между раундами неописуемых наказаний. Да что здесь происходит? Это монструозное существо, этот убийца с бессвязной речью никогда не принадлежал Элигору и не работал на него? Теперь я вспомнил, что реакция Великого Герцога на мое упоминание «улыбающегося убийцы» была немного странной, немного… неопределенной. Но зачем Кифе нанимать подобное создание? Разве Кифа не скрывал свою личность (женскую или мужскую) от всего Рая именно потому, что, по его мнению, Всемогущий был слишком жесток с душами мертвых? Как это могло вязаться с тем, что он нанял серийного убийцу и отправил его по следу совершенно невинного ангела? Кто же здесь был настоящим злодеем: Элигор, Великий Герцог Ада, или Кифа, предполагаемый райский идеалист? Или никто из них? Или оба?
— Как ты встретился с Кифой? — спросил я.
«Улыбающийся убийца» пристально посмотрел на меня, возможно, ощутив долю грусти в моих словах.
— Кифа пришел. Кифа говорил. Показал ему Рай. Показал ему свет. Сказал ему, что Папа Мэн и Мама были не правы. Оно не было плохим, оно было создано… для чего-то другого.
— Папа Мэн? Мама? — конечно, «убийца» когда-то был живым и у него были родители, по крайней мере, мать, но я уже долго не мог представить его в виде чего-либо другого, кроме сверхъестественной силы зла. — Это были твои родители?
— Это был крест, который они несли. Мама всегда говорила. Оно родилось, потому что Папа Мэн носил грех гордыни. Потому что он пытался сделать ей ребенка, хотя она получила благословение Бога остаться бедственницей.
— Девственницей?
— Да. Бедственницей. Но Папа Мэн запачкал ее. Он сделал его внутри нее, и когда оно появилось, она увидела, какое оно страшное. Вот, что она говорила, что говорила Мама. — «Улыбающийся убийца» снова заводился, его голос становился монотонным и напряженным, словно его слова уносило рекой из чувств — слишком быстрых и глубоких, чтобы до них можно было добраться или хотя бы увидеть. — Грязное создание, грязное создание, Папа Мэн оставил его, как грязь у порога. Как пятно на ее платье. Его нельзя очистить, потому что он весь из грязи, вот что Мама сказала. Его нельзя убить, потому что у Бога была причина на его появление. Он нужен Богу в этом мире, пусть даже такой страшный. Пусть даже страшный и мерзкий, и неправильный…
Я начинал жалеть, что вообще спросил об этом. Знать, что оно существует и желает поймать меня, это мерзкое создание, этот монстр, погубивший столько невинных людей, было и так неприятно. Знать, как оно превратилось в этого монстра, было еще хуже. Намного хуже.
Оно рассказывало мне свою историю отрывками и кусочками, отдельными ниточками, которые сначала казались бессвязными, но затем выстраивались в целое полотно. Во многом этот рассказ был печально мне знаком: очередная история социопатов и религиозных психопатов, которые обращались с ребенком, как с животным, и, что еще хуже, мучили его, прикрываясь именем Господа. Он существовал в постоянном страхе, без доброты, без любви. Казалось, жуткие, порочные родители «улыбающегося убийцы» хотели создать нечто еще более ужасное, чем они сами, и им это удалось.
Но, совершая каждое убийство, по крайней мере в своей жизни на Земле, «улыбающийся убийца» считал, что делает нечто прекрасное для Рая, отправляет подарок ангелам. Даже имя, которое он сам дал себе, которое он оставлял на месте кровавых убийств, было связано вовсе не с Чосером и его «улыбчивым убийцей, прячущим под плащом свой нож». Оказывается, когда она прекращала избивать его, протыкать острыми предметами или сжигать его пальцы и лицо горячим утюгом, Мама всегда говорила ему: «Перестань плакать. Лучше улыбнись. Помни, Господь любит тебя».
И несмотря на все кровопролитие и сумасшествие, именно таким он себя и считал, считал до сих пор. Он считал себя улыбающимся Божьим воином.

В конце концов он стал путаться в своей истории, потому что по-прежнему не знал, что делать со мной. Его узколобое видение мира, та самая сумасшедшая ограниченность, которая заставила его убивать и отправиться за мной в самый Ад, не позволяло ему быстро впитывать новую информацию. Новость о том, что я не был демоном, который притворяется ангелом, явно сбила его с толку, и теперь он не знал, как поступить.
— Ему надо подумать. Ему надо помолиться. Бог скажет, что ему делать.
«Улыбающийся убийца» вынул из-за спины руку, которую скрывал из виду с того самого момента, как оказался в серой пустоте. Казалось, она ничем не отличается от другой руки, но внезапно кончики его пальцев начали мерцать, затем сами пальцы, потом вся ладонь — пока рука не засветилась настолько, что я мог видеть кости сквозь его кожу, будто они были полны ярчайшего фосфора. Его рука светилась так, что на нее невозможно было смотреть.
— Что за… — Я моргнул. Я бы еще закрыл глаза ладонями, но все еще не мог пошевелить ничем ниже шеи. — Что ты делаешь?
— Рука Сияния. Кифа дал ему Руку. Чтобы творить Божьи дела.
«Улыбающийся убийца» ударил своим мерцанием по серой пустоте, окружавшей нас. Пустота разорвалась, обнажая оборванные тлеющие края, за которыми скрывалось еще больше пустоты. «Убийца» пробрался в образовавшуюся дыру.
— Постой! — крикнул я. — Не уходи! Не оставляй меня!..
Но это было бесполезно. Он исчез. Блестящий разрез мгновенно затянулся и растворился. Серость снова стала пустой, и я остался один.

Глава 35
ЦЕРБЕРЫ

Когда серость наконец растворилась, я снова оказался в зале переговоров. Пончиков уже не было, от них остались лишь заплесневелые куски — коробка, должно быть, простояла в центре стола несколько тысяч лет. Кофейник, покрытый паутиной и плотным слоем пыли, лежал на боку. Сам стол и ковер тоже были в пыли. Я был уверен, что это блеф. Ну, почти уверен.
Элигор сменил свой костюм. Вместо облачения графа Ришелье он выбрал нечто в стиле Victoria's Secret, только для мужчин, если вы можете такое представить: голубые джинсы, голая грудь и ноги и прекрасные белые крылья, расправленные в стороны.
— Не забывай, я когда-то был ангелом, — сказал он, заметив выражение моего лица. Он все еще оставался в облике Валда. — И моя должность была повыше твоей.
— Ага, но я слышал, потом тебя сократили.
На мгновение за его пугающе красивым обликом белокурого миллиардера я увидел раскаленный добела гнев; все его существо подернулось, будто поверхность пруда рассекли броском камня.
— Я пал. 
«Сейчас он не причиняет тебе боли, Бобби,  — напоминал я себе. — Так что почему бы тебе не заткнуться на хрен и не перестать раздражать его?» 
Он пристально смотрел на меня, а я молчал. Он рассматривал меня так долго, будто с нашей последней встречи я отрастил несколько любопытных на вид конечностей. Наконец он протянул руку, и мгновение спустя рядом с ним появился Доктор Тедди — он доходил Элигору до пояса и казался милым, словно жертва неудачного аборта.
— Я хочу кое-что предложить тебе, Долориэль, — сказал Великий Герцог.
— Я слушаю.
Элигор присел, застыв в воздухе.
— Вот в чем проблема, назойливый ангелочек. Ты меня беспокоишь. Не потому, что ты так умен, как тебе кажется, а скорее наоборот. Ты так глуп, что я совсем тебе не доверяю. — Он нахмурился и задумался. Многие живописцы эпохи Возрождения, и не только нетрадиционной ориентации, разразились бы слезами при виде такой красоты. — Может, ты и считаешь, что удачно спрятал перо от меня и от всех остальных, но я не доверяю тому, что ты считаешь «удачным». Осознание того, что между мной и infernails curia стоишь лишь ты, меня слегка… Ну, выражаясь в твоем утонченном стиле, «нервирует».
Он не причинял мне боли, но выражение его лица было очень странным, так что притупил свое естественное желание поумничать в самый неподходящий момент.
— И что?
— Я собираюсь заключить с тобой сделку. Я отпущу тебя, чтобы ты вернулся на Землю и достал перо. Если ты вернешь его мне, то будешь свободен. Как только я получу его, мне все равно незачем будет преследовать тебя.
Я не мог в это поверить. Это происходит на самом деле или же он просто разыгрывает меня? Элигор действительно предлагает сделку?
Я изо всех сил старался оставаться спокойным.
— Нет. Я возьму с собой графиню. Если мы вдвоем вернемся целыми и невредимыми, я принесу тебе перо.
Он засмеялся. Его смех звучал почти приятно, просто показывал, насколько он действительно всемогущ.
— Конечно же, ты шутишь. Я мог бы просто уничтожить вас обоих прямо здесь и сейчас, а затем попробовать найти перо там, где ты его оставил.
— Тогда почему не уничтожил?
Снова долгий задумчивый взгляд. Только когда он был занят такими, казалось бы, простыми людскими вещами, я видел, насколько он на самом деле нечеловечен, потому что на его идеальном лице не мелькнуло ни малейшей тени эмоций. Все равно что играть в гляделки с мраморной статуей Микеланджело.
— Ну ладно, ангел. Мое последнее предложение. Я отпущу тебя. Ты вернешься на Землю и достанешь перо. Потом взамен пера ты заберешь Графиню, если это действительно то, чего ты от меня так хочешь.
Коварная улыбка.
— На твоем месте я постарался бы собрать больший урожай с Адских угодий, но не будем сейчас спорить об этом. В обмен на перо я верну тебе эту шлюху и обеспечу вам обоим неприкосновенность.
— Не называй ее так.
Его улыбка стала еще шире.
— Поверь мне, по сравнению с тем, как я ее обычно называю, это просто комплимент, от которого девушка смущенно зардеется. Ну да ладно. Вот мое предложение, мое единственное предложение. И твой ответ нужен мне сейчас. 
Я отчаянно пытался найти подвох в его словах. Я знал, что это не может быть так просто.
— Как я могу быть уверен в том, что ты сдержишь свое обещание?
— Милый ангелочек, все существование мира держится на обещаниях таких созданий, как я. Я не могу нарушить свое обещание так же, как ты не можешь убрать солнце с небосвода или повернуть время вспять. А еще у тебя просто нет выбора.
— То есть, если я достану перо и отдам его тебе, ты отпустишь графиню Холодные Руки на волю? Казимиру? Ты освободишь ее, приведешь ко мне, и мы совершим обмен, верно? А потом ты оставишь нас в покое и никакой мести?
— Именно.
— Произнеси это. Я хочу услышать эти слова из твоих уст.
Он покачал своей белокурой головой.
— Ну и запросы у тебя — и это в такой-то ситуации! Хорошо. Я, Всадник Элигор и Великий Герцог Ада, даю обещание обменять эту дьяволицу, которую ты называешь Казимирой, графиню Холодные Руки на ангельское перо, принесенное тобой.
Он лениво повел рукой, и вдруг сзади него появилась Каз, все еще закованная в цепи, ее рот был заткнут кляпом. Когда она увидела меня, ее глаза округлились, и она изо всех сил начала трясти головой. Я понял, что она имела в виду: Элигору нельзя доверять.
Как будто я сам этого не знал. Неважно, насколько удачной была моя сделка — у меня все равно не было другого выбора.
— Хорошо. Я согласен на твои условия. Но затем ты отпустишь нас обоих, где бы мы ни были? Навсегда?
Элигор кивнул.
— Как только я получу перо, вы оба будете свободны навсегда и сможете отправиться куда захотите, если будете держать язык за зубами обо всем, что вам известно. Но если вы впоследствии каким-либо образом попытаетесь сдать меня, нашей сделке конец, и я подвергну вас такому, что события в зале переговоров покажутся вам детской забавой. Договорились?
Я сделал глубокий вдох, посмотрел на Каз, которая по-прежнему сопротивлялась. Но разве у меня были другие варианты?
— Ладно, идет. А теперь сними с нее эти цепи. Если ты причинишь ей боль, то никогда не получишь от меня желаемое. Никогда. Я просто свяжусь с Раем и передам это дело им.
Мгновение спустя Каз исчезла.
— Она свободна, но, конечно, пока остается под моим… попечением. И останется у меня, пока ты не сообщишь, что достал перо и готов передать его мне.
Я чувствовал себя Скаем Мастерсоном, поставив на карту все, включая мою бессмертную душу, но как я уже говорил, разве у меня был выбор?
— Тогда я могу идти? — спросил я.
Элигор медленно кивнул.
— Почти. Но на твоем месте я бы не стал спешить, не услышав кое-что еще. Видишь ли, мой старый друг принц Ситри каким-то образом прознал, что ты у меня в гостях. Ты, конечно, помнишь его.
Я очень хорошо помнил это монструозное создание.
— О, да. Он просто очарователен.
— Он жирный и завистливый кусок дерьма, во все сующий свой нос, — сказал Элигор слегка озлобленно. — Он сообщил Сенату о том, что пленник, которого я забрал у Секты Убийц, на самом деле — ангел, райский шпион.
— Что?
— И из-за этого появились… кое-какие недоразумения. По всей вероятности, я подкупил стражей Секты Убийц, и поэтому Ситри и остальные отправили к моему дому Очищенных из Мастемы. Они подчиняются непосредственно Дьяволу, так что взятка здесь не поможет.
— Отправили? Ты имеешь в виду, что они уже в пути?
Казалось, великому герцогу все это уже наскучило.
— Могу предположить, они уже, скорее всего, снаружи, а мои слуги пытаются их остановить. Но надолго их не хватит.
— Так что у тебя не было выбора. Неудивительно, что ты заключил со мной сделку! Иначе они забрали бы меня!
Элигор покачал головой.
— Нет. Я бы ни за что не отдал бы тебя Сенату живым. А если отдать им твои останки, останется шанс, что кто-то все же найдет перо. А я не хочу… чтобы подобная угроза нависла надо мной — ну ты понимаешь, о чем я. — Он взмахнул своими белоснежными крыльями. — Выход из положения — наша маленькая сделка.
— Но как мне теперь выбраться из Ада?
— Не моя проблема. Ты сумел зайти, сможешь и выйти, милый ангелочек.
— Но ты сказал, что если они поймают меня, то заставят рассказать про перо, рассказать про то, что ты сделал, про все!..
— Ах, да. — Он кивнул. — Надо еще кое о чем договориться. — Он указал на медвежонка-монстра, и тот вдруг оказался одет в медицинский халат. — Тедди, ты взял с собой нашего маленького друга?
— Конечно, Хозяин, — ответил медвежонок своим хриплым голоском.
Из кармана он достал шар размером примерно с мячик для гольфа и протянул его Элигору, придерживая своей мохнатой лапой. Эта штука была полупрозрачной, будто мутный мыльный пузырь, и я видел, как внутри по его стенкам скользит что-то сырое, что-то, чему совсем не хватало места в этом шаре.
Элигор взял его и показал мне. У шара было слишком много зубов и слишком много копошащихся ножек, а его глаза наблюдали за мной сквозь туманную сферу так пристально, будто оно уже собиралось забраться в меня и отложить свои яйца или что-то вроде того.
— Узнаешь, Долориэль? Ты уже не раз их видел.
Я отошел подальше от жуткого создания.
— Что ты имеешь в виду?
— Это интракуб, наша версия одного из ангелов-хранителей. Они приставляются к каждому родившемуся человеку и отслеживают все действия, которые в итоге приведут его сюда к нам. На Земле интракубы нематериальны, но здесь они вполне реальны, вполне… осязаемы. Кстати, чтобы вживить в тебя этого интракуба, Доктору Тедди придется провести небольшую операцию.
— Операцию?
Элигор улыбнулся и повел рукой. Зал переговоров исчез, и вместо него сразу появилась комната с ржавым металлическим столом и хирургическим столом. Хотя никто до меня даже не коснулся, мгновение спустя я оказался обездвиженным на столе, лежа лицом вниз. Я почувствовал, как маленький мучитель вскарабкался по моей спине и уселся у меня на шее. Что самое ужасное, я ощущал своей кожей его маленькую пушистую эрекцию.
— Его надо поместить в самое основание черепа, — сказал Великий Герцог. — Таким образом, если ты заговоришь с кем-либо в Аду, я об этом узнаю, а если тебя поймает Мастема — что ж, наш малыш интракуб просто прогрызет себе путь наружу, и нам уже не придется волноваться о том, что ты сболтнешь что-то лишнее. — Он усмехнулся. — Но если ты как-то сможешь выбраться из Ада и вернуться на Землю, господин Доллар, интракуб исчезнет вместе с телом демона, в котором ты сейчас находишься. А я стану ждать от тебя новостей. Ты знаешь мой рабочий номер. Позвони, когда достанешь перо, и мы устроим наш милый обмен.
Затем Элигор исчез. Его отсутствие ощущалось, будто внезапно потушенный огонь. Остались только я, сферическая штуковина и пушистый монстр, который тут же принялся долбить дыру в моем черепе с помощью чего-то вроде ржавой отвертки. Анестезия? В Аду?
А я-то надеялся, что на сегодня уже хватит криков.
Вы можете решить, что после всех ужасов, случившихся со мной за последнее время, после всех нападений, мучений, насильственных атак, которые я испытал, эта станет последней как по счету, так и по степени мерзости, всего лишь малая плата за возможность вернуться живым или хотя бы за шанс на такую возможность. Вы можете подумать именно так, но будете не правы. Отвратительное ощущение пробитого черепа оказалось абсолютно незначительным по сравнению с тем моментом, когда Доктор Тедди вставил то сферическое создание в образовавшуюся дыру, протолкнув его прямо к мозгу. Казалось, будто краба с щупальцами из острых бритв засунули в слишком маленький для него панцирь — а этот панцирь оказался моей головой. Затем его ножки и зубы вцепились в мой нервный ствол, закрепляя существо в новой среде. Даже хуже, чем боль, было ощущение того, как оно присоединяется ко мне внутри тысячами самых жутких способов. Я разговаривал с духами, демонами и ангелами-хранителями, я встречал существ, от вида которых описается, сам того не заметив, даже боец спецназа, но клянусь, я никогда не чувствовал ничего более отвратительного, чем это существо, старающееся поудобнее разместиться в моей голове.
Когда игрушечный доктор закончил насиловать мой череп, он живенько закрыл рану, зашив ее нитью, по ощущениям похожую на толстую проволоку. Затем Доктор Тедди вместе с залом переговоров закружились и исчезли, будто открылся слив, и все это вытекло.
Я очутился снаружи у стен Лошадиной плоти, прячась в океане теней. Нависшая надо мной гигантская башня закрывала даже тот свет, который шел от самых высоких фонарей. И все же немного света падало на главный вход огромного дома, позволяя мне разглядеть толпу, собравшуюся у ворот Элигора. Любой из конной команды огромных и яростных бойцов Очищенных мог вполне справиться со мной в одиночку, а их здесь были десятки — десятки вооруженных странными орудиями до зубов солдат с длинными копьями и зазубренными топорами-переростками. Их лошади были тушами с оборванной в клочья кожей, сквозь которую виднелись желтые кости и ссыхающиеся органы. Но что меня действительно разволновало, так это то, как поисковые твари нетерпеливо дергали и тащили свои поводки. Размерами они были меньше лошадей, хотя ненамного, но в них таилась такая сила и такое желание броситься за добычей (за мной, если вы забыли), что несколько раз они даже сбивали с ног своих укротителей, после чего их приходилось ловить в несколько рук, будто эти твари были неуправляемыми четырехлапыми дирижаблями.
В самый разгар борьбы с одной из этих тварей существо подняло свою изуродованную голову вверх и завыло — от этого звука у меня в жилах застыла кровь. Другие подхватили его вой, и вот уже все земли Лошадиной плоти заполнились этими леденящими душу воплями. Я слыхал об адских церберах, но именно тогда впервые увидел их в естественной среде обитания, и внезапно мне стало жалко Роберта Джонсона, как никогда раньше. Мое сердце билось так быстро, что я едва мог устоять на ногах, а в моей голове звучал скорбный, обреченный голос старого блюзмена, который пел лишь для меня одного.

And the days keeps on worryin' me
There's a hellhound on my trail. 

Будто почувствовав всю беспомощность в моих мыслях, интракуб потянул за нити моего разума, как нетерпеливый водитель жмет на газ, отчего все внутри меня замерзло. Я потрогал рукой то место на шее, через которое в мою голову пробралась эта неописуемая мерзкая штука. Швы Доктора Тедди были толстыми, словно шнурки, и грубыми, а надрез все еще не заживал. Какая-то часть Элигора отправлялась вместе со мной, хотел я того или нет.
Какой бы плохой ни казалась ситуация, у меня не оставалось никаких других вариантов. Пора было спасать свою жизнь и бессмертную душу.

Глава 36
ГЛУБИНЫ

Приближалось темное время адских суток, что было мне на руку. Я был голым, мое тело было покрыто синяками и в некоторых местах кровоточило, но самые ужасные мучения Элигора не оставили следов. В Пандемониуме нагие демоны встречались реже, чем в других частях преисподней, но все же не были необычным зрелищем.
Я поспешно перебирался из одной тени в другую, наступая то на горячую лаву, то на битые камни, и молился, чтобы Рипраш еще не уплыл назад к Берегу Кокит. Я не знал, как долго оставался пленником Элигора — может, несколько месяцев или даже лет, и хотя я в этом сомневался, какое-то время точно прошло: моя рука, откушенная Блоком, теперь почти полностью отросла. Новая серая кожа была непривычно гладкой и натянутой, будто шрам от ожога, но все пальцы двигались, сжимались в кулак, а значит, рука была вполне рабочей. Оружие — вот о чем я, естественно, думал. В ангельских телах мы одинаково хорошо владеем и правой, и левой рукой, и, вероятно, так же дело обстоит и с телами демонов. Оставшись с одной рукой, я неплохо управлялся, но когда дело доходит до борьбы, две руки, несомненно, лучше, чем одна.
Даже уже добравшись до окраин Серной Лагуны, неподалеку от того места, где меня так щедро развлекала Вера, я услышал, как по всему городу поднимается сигнал тревоги, как воют сирены и мои преследователи на четырех лапах — к счастью, вопли последних слышались пока вдалеке. И вся эта суета из-за старого доброго ангела. Хорошо, что большая часть жителей Пандемониума запрется дома, потому что никто не желает встречаться на улицах с адскими церберами, которые на самом деле не так уж привередливы — кого поймают, того и съедят. Оправдание вроде «я не сделал ничего плохого!» не действует ни на церберов, ни на их хозяев. У входа в город, где начиналась улица Виа Долороза — обычно на Земле в таких местах вешают огромные знаки приветствия типа «Добро пожаловать в Шебойган!» — висела табличка с надписью трехметровыми красными буквами «Никто не чист».
Я так спешил застать Рипраша, что был невнимателен и на входе в Стигийские доки меня остановил страж. Пришлось избить его до потери сознания и оттащить в сторону, но при свете фонарей я увидел, что он оказался всего лишь измученным старичком, очень хрупким и смахивающим на летучую мышь. Но вдруг он сумел безмолвно передать сигнал тревоги? Нельзя было тратить слишком много времени, жалея его. Я оттащил его в темный угол за огромную катушку с веревкой. Я по-прежнему не знал, что думать об обычных жителях Ада. Некоторые из них совершили такие жуткие вещи, что, узнай я правду, мне тут же захотелось бы сжечь их дотла. Других, например, Каз, совершить проступки вынудили обстоятельства, а кто-то вроде Рипраша после своих плохих дел показал себя совсем с другой стороны — отчего казалось странным, что их мучения до сих пор должны продолжаться. Но, несмотря на все, это был Ад: хватит ли мне сочувствия на всех его жителей, особенно если почти все они были бы рады увидеть меня мучающимся пленником?
Я направился к Доку Кракена, стараясь больше не столкнуться ни с кем из работников порта. К моей невероятной радости, я увидел, что на волнах покачивается «Ворчливая стерва» . Пришлось немного поспорить с моряком, охранявшим вход на трап, убогим пареньком с перепончатыми пальцами на ногах и руках, очень подходящими для моряцкой жизни. Но я сдержался, никто не пострадал, а в итоге появился и сам Рипраш. Когда он увидел, что это я, великан поспешил запихать меня на борт и провести в свою каюту. Гоб спал в углу, свернувшись на стопке шкур, как домашний зверек.
Рипраш настоял на немедленном осмотре: смочил мои раны пощипывающей соленой водой и накрыл их горячей смолой — такое лекарство жгло кожу еще сильнее, чем раны. И все же я был глубоко благодарен ему за то, что в такой ситуации хоть кто-то решил попытаться меня утешить и вылечить.
Гоб проснулся в самый разгар осмотра и с любопытством наблюдал за всем процессом. Парочка моряков из команды Рипраша заходила, чтобы узнать, как они выразились, «кто тут вопит, как свинья, которую режут не с той стороны».
Я предупредил Рипраша о том, что на данный момент возглавляю список преступников Ада в графе «Разыскивается», так что он отдал указ своим рабочим поднимать трап и готовиться к отплытию.
— Можем встретить Стража гавани, когда доберемся до внешнего волнореза, — поведал мне мой замечательный великан. — Не хотелось бы завязывать драку, но если придется, тебе кое-что понадобится. — Он хмуро осмотрел меня. — Одеть тебя тоже не повредит. Ближе к середине Стикс становится все холоднее.
Я едва стоял на ногах, изо всех сил пытаясь сохранять равновесие, пока Рипраш копался в своих залежах. Конечно, ничто из его одежды мне не подходило — с тем же успехом я мог бы надеть на себя семейную палатку, но в матросском сундучке он нашел пару вещей своего босса Гэгснэтча. Естественно, в каждой рубашке было по две проймы для шеи — специально для переизбытка голов босса, но одним взмахом своего грязного когтя Рипраш превратил две проймы в одну большую, а штаны, хоть и очень мешковатые, подходили намного лучше, чем что-либо из гардероба Рипраша.
Правда, ничто не могло помочь мне одолеть боль в голове после суровой операции Доктора Тедди и смириться с осознанием того, что к стволу моего мозга прицепился какой-то монструозный краб, готовый в любой момент уничтожить меня, но мне не приходилось выбирать. Я вырвался из хватки Элигора, если не считать этой жуткой штуки, и это было чертовски лучше, чем поджариваться на адском огне — уж я-то знаю.
— Теперь нужно оружие, — прогрохотал Рипраш. — Хм-м, вжик-вжик или бум-бум? Или, может, оба? — Он достал еще один, более тяжелый, сундук с такой легкостью, будто это была коробка обуви. Покопавшись в куче орудий, он вытащил нож, который в его огромных лапах походил на изящный кортик, но который для меня вполне мог сойти за меч. Я заткнул его за пояс, чувствуя, будто наряжаюсь пиратом на Хэллоуин, но Рипраш на этом еще не закончил. На дне сундука он нашел то, что искал: пару пистолетов, замотанных в непромокаемую ткань. Они не были похожи на кремневые ружья, которые я несколько раз видел в Аду, — эти были более современными, похожими на «кольты», решившие в свое время большинство разногласий на Диком Западе. «Кольты» были сделаны из грубого черного металла, а рукоять и отделка — из желтоватой кости с изящной резьбой.
— Один парень заплатил мне ими за рейс. Вроде того, — засмеялся Рипраш.
Я так долго оставался беспомощным и подвергался мучениям, что мне сразу же понравилась возможность стрелять в тех, кто желал мне зла. Я засунул револьверы за пояс с двух сторон стволами вперед и попытался доставать их крест-накрест, но одному и вместе — в стиле Билли Кида. Моя заживающая рука заболела уже после нескольких попыток, но у «кольтов» был отличный вес. Я собирался пострелять из них чуть позже, чтобы увидеть, насколько точно настроен прицел.
— Ты сказал «вроде того». В каком смысле? — спросил я, возясь с «кольтами».
— Он проник на корабль в Грязной Горечи. Хотел добраться до Пандемониума. Я сказал ему, что приму револьверы в качестве платы. Он отказался и навел один из них на меня. — Рипраш покачал своей огромной головой, сочащаяся рана в черепе казалась свежей, будто его пробили только что. — Поэтому я выкинул его за борт в Голодном Горном Проливе и забрал «кольты» себе. Но мой палец даже не пролезает к спусковому крючку, поэтому они больше подойдут тебе.
— Думаю, их бывший владелец не будет возражать.
— Можешь спросить у него, когда будем проходить Пролив, — засмеялся Рипраш. — Но придется громко кричать. Я прицепил якорь к его поясу, так что он, скорее всего, по-прежнему лежит на дне.
Когда Рипраш вышел из каюты по делам, я растянулся на полу. Гоб молчаливо наблюдал, как я пристраиваю стопку штормовок в качестве подушки.
Заснул я практически мгновенно, провалившись в глубины бессознания, где не было снов — лишь ноющее ощущение того, что я разделяю свой череп с чем-то менее приятным, чем мой собственный мозг. И это ощущение, конечно, было реальностью.

Я проснулся в тишине — по крайней мере, по адским меркам — и какое-то время просто лежал на полу каюты Рипраша и наслаждался тем, что никто не применяет ко мне суровые пытки. Вероятно, мне надо было подняться на палубу и высматривать плывущих за кораблем церберов, но это была долгожданная возможность подумать, не чувствуя мучительную боль, впервые за многое время. А подумать мне надо было о многом, особенно о вероятности того, что «улыбающийся убийца» работал не на Элигора, а на Кифу, на ангела, покровителя Сэма, и одну из сторон небольшого соглашения с Великим Герцогом. В каком-то смысле это было логичным, ведь именно Рай был стороной, завладевшей в конце концов «убийцей» (или, точнее, его прахом, после того как мы поймали его, а Посредники с ним разделались). Но зачем Кифе натравлять безумную машину для убийства на след самого чудесного ангела во всем Джуде, то есть на мой след? Я догадывался, что методы Рая не так чисты, как кажутся, но это было уже слишком.
Я долго размышлял над этим, но мне явно не хватало кое-каких деталей. Немаловажным был вопрос — кто такой, черт возьми, этот Кифа? И как связаны попытки столкнуть меня с жутким существом и его таинственный ангельский план по спасению человеческих душ?
Запутавшись в мыслях, я с усилием поднялся и поковылял на палубу. «Ворчливая стерва»  добралась до самой середины реки, а от Пандемониума осталось лишь мерцание вдалеке. Река Стикс была почти прекрасна с ее черной, блестящей поверхностью, в волнах медью отражались далекие загробные огни, воды ее были неподвижны, за исключением округлых перекатов жутких речных рептилий, нарушающих целостность поверхности. Мы шли по течению и, казалось, набирали неплохую скорость. Не считая раздумий над новыми загадками, я впервые за долгое время чувствовал себя воодушевленным. Мне оставалось лишь выбраться из Ада и достать перо, а потом обменять его на Каз у Элигора. После этого — ну, если оно вообще будет, это «после» — я позабочусь об остальном. О том, как я буду продолжать встречаться с известной демонессой. Я разберусь с этим, когда придет время.
В течение примерно двух дней мы мчались по смоляному Стиксу мимо отвратительных гаваней, коим не было числа. Рипраш больше не скрывал меня от команды, потому что никто не собирался на берег, и вскоре я стал проводить время, стоя у поручней и разглядывая прибрежные города Ада.
— Видишь ли, я думал обо всем этом, — как-то ночью начал объяснять Рипраш. — Мне кажется, что, возможно, пришло мне время заняться чем-то другим.
Я слегка удивился.
— Чем-то другим? Например?
— Например, начать нести слово Возвышенных не только паре слушателей, — ответил Рипраш, в этот момент он походил на философа, насколько на него может походить монструозный гигант с проломленным черепом. — Я думаю об этом с тех пор, как ты донес до меня те слова — сам знаешь откуда. Понимаешь, до сих пор я едва ли верил в историю Ослиной Улыбки, так что никогда не занимался тем, что считаю правильным.
В замешательстве я покачал головой. Рипраш объяснил, что давным-давно, когда он только начинал работать на Гэгснэтча, демона по имени Ослиная Улыбка, выбросили с другого корабля, и его спас Рипраш. Новичок оказался удивительно умным и стал отличной компанией в долгом путешествии. В конце концов новенький признался, что он неместный — то есть не из Ада, — и передал Рипрашу учение Возвышенных. Рипраш жил уже так долго, что стал, по его словам, «слегка философствующим к своему возрасту», и слова незнакомца затронули что-то в его душе.
Имя «Ослиная Улыбка» меня позабавило. Если именно так Темюэль решил называть себя в Аду, то «Мул» — прозвище, которое он получил у нас в «Циркуле», — было очень даже верным. Но что вообще здесь делал Архангел Темюэль? Очередной вопрос, от которого не было никакого толка.
— Но сейчас, когда появился ты и передал мне его слова, — продолжил Рипраш, — я думаю, что должен заняться чем-то другим, а не продолжать жить, будто ничего не случилось. Мне кажется, что твое появление здесь с сообщением от Ослиной Улыбки — это вроде как знак, понимаешь? Знак, намекающий мне, что пора заняться чем-то новым. Передавать слово Возвышенных повсюду, доставлять его тем, кто никогда об этом не слышал.
Если Рипраш действительно собирался стать проповедником в этом самом неподходящем для проповедей месте, то я был рад, что скоро нам с ним придется расстаться — скорее всего, как только мы доберемся до Берега Кокит. Я ругал себя за то, что втянул во все это малыша Гоба, но при этом был уверен, что он не станет сильно скучать по жизни на грязных улицах Аваддона.
Я продолжал натыкаться на странного маленького работника корабля Рипраша, которого про себя прозвал Сумасшедшим Котом. Он служил здесь кем-то вроде счетовода, что требовало его частых встреч с Рипрашем, и все равно при каждой беседе он пялился на меня так, будто мы никогда раньше не виделись, хотя сразу прекращал это делать, если понимал, что я замечаю. Честно признаться, это стало раздражать меня и немного беспокоить. Я спросил Рипраша, откуда взялся среди его работников этот кошачьего вида парень.
— Уорт? Думаю, он проработал со мной не больше сезона перед твоим появлением. Однажды он просто пришел к Гэгснэтчу, говорит, слышал, что нам нужен кто-то для ведения счетов. Оказалось, у нас и правда нет счетовода, и с тех пор он работает с нами. Спокойный парень и действительно немного зацикленный на тебе, но помимо этого у меня с ним не было никаких проблем. Я попрошу его подойти и объяснить, в чем дело.
— Я не уверен… — начал я отказываться, но Рипраш уже отправил Гоба за Котом.
— Итак, Уорт, — заговорил Рипраш, когда Гоб вернулся с маленьким бухгалтерским созданием, — почему ты донимаешь Снейкстаффа?
Паренек поднял взгляд, полный смиренного ужаса. Он издал один-единственный писк, но больше никак не мог собраться с мыслями. Из жалости к нему я убедил Рипраша, что лучше сам его обо всем спрошу.
— Не стоит ничего бояться, — сказал я как можно более обнадеживающе. — Я просто хочу знать, почему ты все время так пристально на меня смотришь.
Он совсем перестал смотреть в мою сторону.
— Не знаю.
— Ну, подумай. Никто не причинит тебе вреда.
— Если он только не соврет, — рыкнул Рипраш. — Потому что тогда я откручу ему голову и съем ее.
Его слова все же были не настолько полезны в этой ситуации, как думал великан. Немало времени прошло, прежде чем Уорт очухался от обморока, а его зубы перестали стучать и он смог говорить.
— Не знаю, — пробормотал он. — Просто… что-то в тебе такое есть. Твое лицо. Но не эти штуки, — он указал на бугристые шрамы, с помощью которых я пытался замаскироваться после побега из дома Веры. — Их я раньше не видел. Кажется, будто… я знаю тебя. Или, по крайней мере, видел где-то.
Что бы еще я у него ни спрашивал, он не мог разъяснить эту загадку. Как и большинство жителей Ада, малыш Уорт мало что помнил о событиях прошлых недель, не говоря уже о его прошлой жизни на Земле. Я внимательно рассмотрел маленького демона. Его внешность была обыкновенной — ну, по местным меркам, он напоминал нечто между уличным котом, облитым моторным маслом, и фигуркой очень страшного садового гнома, но теперь, присмотревшись получше, я понял, что в нем и правда было что-то, дергающее за ниточку в моей памяти, но тем не менее не поддающееся воспоминанию. Может, я видел его в самом начале моего путешествия по Аду? Если и так, то черты его лица здесь казались настолько обычными, что вряд ли бы я задержал на нем свой взгляд. А если моя память и правда была так хороша, мне надо было срочно выбираться из Ада и срывать куш на популярной телевикторине?
— Ладно, Уорт, можешь идти, — наконец разрешил ему Рипраш. — Если вспомнишь что-то, приходи ко мне, но не рассказывай никому больше, кроме этих двоих, — он показал на меня и Гоба.
— Слишком много ушей вокруг.
Уорт медленно кивнул.
— Слишком много ушей, — повторил он, но фраза настолько привлекла его внимание, что он опять произнес ее, будто раньше не слышал. — Слишком много ушей… 
Маленькое создание в изумлении повернулось ко мне. Думаю, он понял это в тот же момент, что и я.
— Уолтер?  — спросил я. — Уолтер Сандерс? Это ты? Что ты здесь делаешь?
И это правда был он, теперь я видел это сквозь всю его внешнюю странность — Уолтер Сандерс, мой ангел-дружище из «Циркуля», заколотый «улыбающимся убийцей» и пропавший с тех самых пор. Может, это галлюцинация? Вдруг я пробыл в Аду так долго, что мой разум начинал отказывать? Но выражение лица малыша-счетовода было точным отражением моего собственного: медленное озарение, осмысление невероятных фактов, которые застряли в горлышке логики и не могут проскользнуть назад.
— Да, — сказал он, его слова едва можно было разобрать. — Да! Уолтер Сандерс! Нет. Ватриэль. Это мое настоящее имя. — Он осмотрел каюту, потом поглядел на Рипраша, Гоба и меня, моргая так медленно, будто он был ночным лемуром, попавшим в луч яркого фонаря. — Что я здесь делаю?
— Ты не знаешь? — Ни черта мне все это не поможет. Еще больше загадок добавилось к тем, которые меня уже одолевали — против моей воли. — Не помнишь?
Он покачивал своей лохматой головой, когда вдруг в дверь постучал член команды и позвал Рипраша поспешить на квартердек.
Мы с Уолтером никак не успели приблизиться к разгадке тайны того, что происходило с ним в период после смерти от рук «улыбающегося убийцы», и до тех пор, пока он не нашел работу в «Качественных рабах» Гэгснэтча. Внезапно Рипраш распахнул дверь каюты.
— Проблема, — сообщил великан. — Идемте.
Я едва ли когда-то видел его обеспокоенным, но сейчас он выглядел именно таким: он так нахмурился, что его гигантские брови практически закрывали глаза.
Гоб, я и Уорт, он же Ватриэль, он же Уолтер, последовали за Рипрашем на палубу. Горизонт выглядел таким мелким, а его огни были так тусклы, что я не сразу сумел увидеть корабль.
— Что за флаг? — спросил Рипраш у Гоба. — Посмотри-ка своими зоркими глазами.
Гоб забрался повыше на поручни, высунулся, держась за них, и с полминуты щурился, пытаясь рассмотреть флаг в туманной темноте.
— Птичья лапа, — сказал он, спускаясь вниз.
— Этого я и боялся, — сказал Рипраш. — Это символ Комиссара Крыльев и Когтей. Корабль Нилока — «Вдова без головы». 
Я был напуган, но не хотел показывать этого.
— Прекрасное название.
— Полное имя — «Изнасилование вдовы без головы» , но для многих это слишком длинное название, да и народ вообще не хочет особо обсуждать этот корабль. «Вдова»  идет на пару, у нее около двадцати пушек по сравнению с нашими восемью, из которых работают только две. Они точно нагонят нас завтра или послезавтра.
Теперь корабль Нилока виднелся более отчетливо, затаившись мрачной тенью в Стигийских водах, фонари «Вдовы»  светили сквозь туман. Я так надеялся, что спалил этого ублюдка дотла, когда взорвал его Дом могильных гор, но уничтожить адскую знать чрезвычайно трудно. И, как я уже наверняка упоминал, они очень злопамятны. Вероятно, Комиссар сумел возглавить Охоту на Бобби.
— Мы сумеем сразиться с ними?
— Если под этим ты подразумеваешь, что в итоге нас порежут на кусочки, сожгут и утопят, то да, получится неплохое сражение. А, ладно. Я всегда подозревал, что когда-нибудь окажусь на дне Стикса.
И словно подчеркивая эту радостную мысль, ветер сменил направление, а наши паруса провисли. Всматриваясь в темноту простиравшейся реки, я слышал, как жадно ревут двигатели «Вдовы без головы». 

Глава 37
ХОДЯ ПО ВОДЕ

Вот небольшой совет по поводу сражения в море: избегайте его. 
Вот вывод по поводу сражения с кораблем, полным злобных демонов, на таинственной реке, населенной монстрами, когда вашей единственной надеждой в случае победы становится малая возможность снова найти выход из Ада, после чего ваши разгневанные боссы-ангелы или какие-либо другие заинтересованные стороны решат вырвать вашу душу из тела и отправить ее назад в Ад: избегайте такого еще больше. 
Но все же я стоял у поручней «Стервы» , наблюдая, как именно такой демонический корабль движется на нас уже несколько часов.
В обычных обстоятельствах мы бы справились, потому что течение подгоняло нас, а «Стерва»  была маленькой и быстрой. Работорговые суда должны были быть как раз такими, и не потому, что рабство было запрещено в Аду (как раз наоборот), а потому, что рабы были очень ценным грузом, который другие суда были бы рады стащить. Но, если верить Рипрашу, корабль Нилока был оснащен четырьмя гигантскими паровыми двигателями, так что даже если мы сможем пройти через шлюз Стикса быстрее, чем они, Нилок все равно нагонит нас, когда мы попадем в более густые напористые воды Флегетона.
«Если идти всю ночь, — сказал Рипраш, — рискуя нарваться на скалу или бог знает что, мы сможем опередить Нилока и, вероятно, добраться до шлюза ранним утром. Но после этого ему понадобится всего несколько часов, чтобы догнать нас. А до тех пор Рипраш с командой будет стараться спасти нас, выжимая из старого работоргового суденышка все его силы; мне же оставалось лишь ходить взад-вперед по палубе, лелея все растущее ощущение катастрофы».
При менее безумных обстоятельствах было бы интересно наблюдать, как вся команда работает вместе, чтобы «Стерва»  смогла обойти врага. У многих работников была обезьянья внешность, как у Гоба, что помогало им перепрыгивать с каната на канат еще более проворно, чем это делает большинство моряков на Земле. Другие, менее подходящие для лазанья, выглядели так, будто больше всего годились для драки — особенно парочка братьев Ретч и Рони, чьи ноги и руки были оборудованы острыми как бритва когтями, а тело покрыто острыми чешуйками. И все же если враг захватит нас, даже эти двое вряд ли сумеют справиться — может, переживут остальных на пару мгновений. «Вдова без головы»  все приближалась, и даже в тусклом красном свете, отражавшемся от невероятного адского неба — единственном источнике мерцания на этом отрезке смоляной реки, было видно, что их корабль намного больше, а команда — многочисленнее.
Именно по моей вине Нилок гнался за «Стервой» , по моей вине он мог поймать нас, потопить корабль Рипраша и захватить выживших в рабство. Поэтому спасти их было моей задачей, иначе все эти надежды на искупление были пустым трепом.
Затем, по-прежнему вышагивая, я вдруг вспомнил, что сказал Рипраш о выбрасывании за борт того владельца револьверов, которые сейчас были при мне, и у меня появилась идея — сумасшедшая, безнадежная, но в такой ситуации выбирать не приходится — так что я пошел к Уолтеру, чтобы узнать о наших запасах на борту. Я нашел моего бывшего коллегу у поручней правого борта: он наблюдал, как огни «Вдовы»  медленно приближаются к нам.
— Рипраш говорит, что Нилок принадлежит к худшему виду демонов, — тихо проговорил Уолтер.
— Одни демоны бывают хуже других?
— Он сказал, что Нилок из тех, кто стремится сделать себе имя, но на самом деле — сама посредственность. Посредственность — это мое описание, не Рипраша. Он сказал «бесполезность». Сказал, что именно от самых амбициозных и глупых больше всего проблем.
— И не только здесь, — добавил я, подумав о Кифе. — Все еще не вспомнил, что с тобой случилось?
Уолтер пожал плечами. Он не поймал моего взгляда.
— Прости. Но я правда знаю тебя, Бобби. Это пришло не сразу, но теперь я вспомнил тебя. Думаю, ты обращался со мной справедливо.
— Мы были друзьями, — сказал ему я. — Я всегда так считал. Ты помнишь что-нибудь еще? «Циркуль»?
Он потер свое маленькое сморщенное лицо.
— Не совсем. То есть я помню, что это такое место и я часто ходил туда. Кажется, я припоминаю, что все там смеялись и… пели?
— Не то чтобы пели, а бросали монетки в музыкальный автомат и потом, вопя, подпевали, — сказал я. — Но в общем, да. Более или менее.
— Думаю… думаю, я помню и Рай тоже, — он говорил медленно, будто желая точно построить свои мысли. — По крайней мере, мне так кажется. Прекрасный яркий свет. Кто-то говорит со мной. Нежный-нежный голос.
— Да, это вроде похоже на Рай. Но больше ты ничего не помнишь?
— Нет. — Он был расстроен, едва не плакал. — Нет, но это важно. Я знаю, что это важно.
Мне показалось, что его новая боль — это и моя вина тоже, но ведь ему лучше знать, что он из другого места, правда?
Было бы нечестно оставлять его в неведении. Во всяком случае, я пытаюсь в этом убедить себя.
— Ну, если вспомнишь что-то, дай мне знать. Потому что эта история и правда в чем-то очень странная. На тебя напал парень, которого отправили по моему следу, а потом… ты просто не вернулся. Я думал, тебе дадут новое тело… — Я прервался, заметив происходящее на горизонте — «Вдова без головы»  приблизилась настолько, что теперь казалась гигантским плавучим домом вроде Дома могильной горы на воде.
— Это что, корабль Нилока… горит? — Я уставился вдаль, уверенный, что мне это привиделось. Было бы слишком большим совпадением, если судно нашего врага просто охватил бы огонь. — Рипраш! — закричал я. — Скорей сюда!
Когда великан подбежал ко мне, облако дыма и огня уже окутало «Вдову»  со всех сторон, и я действительно начал верить, что судьба, возможно, спасла меня от очень неприятного окончания моих адских каникул.
— Это же огонь, да? Корабль горит?
Судя по выражению лица Рипраша, он не был готов отмечать победу.
— Да, это огонь. Но горит не их судно. Что бы это ни было, оно движется в нашу сторону.
— Что? Это оружие? Они запустили в нас чем-то?
Ответа я так и не получил, по крайней мере от Рипраша, потому что темное облако, полное огня, разрасталось так быстро, что корабля Нилока уже не было видно. Мгновение спустя что-то выстрелило поверх наших голов и загорелось, словно трассирующая пуля. Оно попало в палубу, отскочило, брызгая искрами, и шлепнулось об дальний планширь. Моряк, стоявший поблизости, вылил на нее ведро черной воды из Стикса.
— Что это? — спросил Уолтер, но тут же мимо нас просвистели еще десять таких же снарядов, и мы наконец увидели, что это птицы — серые, быстрые и толстые, — каждая из которых была в огне.
Пара птиц попала в бизань-мачту, и паруса на ней задымились. Несколько палубных матросов обезьяньего вида полезли вверх, чтобы затушить огонь, но пока они взбирались туда, в бизань и марсель влетело еще больше огненных птиц. Очередной крылатый снаряд, безумно подергиваясь, направился к нашему кораблю и приземлился прямо на Гоба, задев его волосы, на которые и перекинулся огонь. Рипраш зарычал и схватил малыша, затем перегнулся через поручни, вытянул свою огромную руку и обмакнул парнишку в реку, чтобы потушить пламя.
— Проделки Нилока! Он ведь Комиссар Крыльев и Когтей, — прокричал Рипраш, бросив мокрого Гоба на палубу. Очередная партия пылающих птиц приблизилась к нам со скоростью выстрела; они продолжали махать крыльями до тех пор, пока те не сгорали дотла.
— Строимся в линию, передаем ведра, все до одного! — заревел он. — Они пытаются поджечь нам паруса, и если они сгорят, нас догонят в ближайшее время. Передавайте ведра! Не останавливайте доступ воды!
Я присоединился ко всеобщему сумасшествию, заняв свое место в линии и передавая расплескивающиеся ведра вонючей воды из Стикса наверх к мачтам. Те, кто лучше всех лазал, старались потушить пламя во всех местах, куда попадали адские птицы, но все равно паруса на бизань-мачте уже сгорели, а марсель был почти целиком охвачен огнем. Лишь героическая работа команды пока не давала огню перебраться на другие паруса.
Стая наконец начала редеть, но без марселя мы теряли позиции еще быстрее. Я припал к палубе рядом с Уолтером и старался перевести дыхание перед очередной волной пылающих птиц.
Что-то бледное с шумом пролетело мимо меня. Еще одно попало в грот-мачту за нами и упало на палубу — бледное нечто билось всем телом и трещало. Это была летучая рыба или, как минимум, ее часть — скелет, на котором почти не осталось плоти. Но тот факт, что от рыбы остались одни кости и пустые глазницы, не мешал ей впиваться своими зубами во все, до чего она могла добраться, пока не погибнет. Еще несколько рыб забросило на корабль, затем целая стая или косяк, или как там это называют, просто обрушилась на нас. Нескольких членов команды, которые занимались тушением огня, сбило с такелажа, словно градом из пуль. Они свалились на палубу — я слышал хруст их ломающихся костей, — так что я схватил Уолтера и потащил его к каюте Рипраша. Гоб уже был там: он притаился за дверью, удивленно наблюдая за тем, как косяк мумифицированных рыб врезается в паруса и падает на палубу.
Затем я услышал, как вдалеке палят пушки «Вдовы без головы» , издавая низкий рык, похожий на гром. Корабль все еще был далеко, и снаряды не попадали в нас, но это уже было своего рода заявление: рано или поздно нам придет конец.
— У меня есть идея! — крикнул я Гобу и Уолтеру, стараясь перекричать вопли команды — многие матросы едва цеплялись за веревки, пытаясь увернуться от зубастых монстров.
Я спросил у Гоба, умеет ли он шить. Он взглянул на меня так, будто я поинтересовался у земного подростка, популярен ли все еще танец «Макарена».
— Нет? Тогда найти кого-нибудь, кто сможет. Уолтер, помоги достать несколько штормовок нужного размера.
— Что ты задумал? — спросил Уолтер, когда Гоб побежал прочь сквозь летучий рыбный хаос на палубе.
— Им не нужны остальные, им нужен только я. Пока я на этом корабле, они буду наступать. Но если я с него сойду, что ж, думаю, они последуют за мной, а не за вами.
Он посмотрел на стопку штормовок, лежащих сзади меня.
— Что? Ты хочешь соорудить спасательный плот? Они же догонят тебя меньше чем за час.
— Нет, мне не нужен спасательный плот. Я собираюсь попробовать одну хитрость. Не знаю, помнишь ли ты это из своей прежней жизни, но на Земле легко было впечатлить кого-то хождением по воде.
Он уставился на меня в замешательстве.
— Ты собираешься пройти по воде?
— Кое-что получше. Я собираюсь пройти под водой.
Вскоре вернулся Гоб: он привел с собой, как мне показалось, старейшего члена команды — моряка по имени Болкрэмп, чье адское тело было собрано из самых отвратительных частей паука и вяленого мяса . Когда я рассказал ему, что мне нужно, он явно счел меня ненормальным, но был рад поработать в каюте капитана, вдалеке от убийственного рыбного ливня. Он устроился на полу и развернул швейный набор, закутанный в шкуру: там были иглы, сделанные из кости, и нити из внутренних органов.
Я объяснил свою задумку и оставил его сшивать штормовки под присмотром Уолтера и Гоба, а сам поспешил через палубу, закрыв голову руками от непрекращающегося шквала оживших скелетов рыб. Рипраш был внизу, на батарейной палубе, и пытался настроить две рабочие пушки в боевое положение.
Я поведал ему о своем плане. Будучи демоном, Рипраш не стал тратить время на споры, хотя шансы на мое выживание были невелики. Иногда меня удивляло, насколько малая толика деликатности требовалась для общения в Аду, как мало времени здесь тратили на то, чтобы притвориться, будто тебе действительно есть дело до чего-либо. Рипраш не имел ничего против меня, но он любил свою «Стерву»  и, видимо, тоже считал, что если я погибну, то просто получу другое тело. Я не стал объяснять, что смерть станет самой быстрой дорогой в лапы Нилока и остальных темных лордов Ада. Инструкции от Ламех были чрезвычайно ясны: Темюэль сможет вернуть меня в прежнее тело, только если извлечет из нынешнего, а извлечь меня из нынешнего тела он сможет только в одном месте — на дальней стороне Богом забытого Моста Нерона.
— Так что, если это сработает, Нилок и его люди должны оставит тебя в покое, — закончил я. — Ничего не обещаю, но им придется выбирать, и, думаю, они выберут меня.
— У тебя не получится, — отозвался Рипраш. — В этой части реки впереди узкие перешейки, сильные потоки и целые стаи проклятых клыкастых медуз. Любая из них проглотит тебя легко, как маринованный глаз.
Я не хотел быть проглоченным, даже как обычный глаз.
— Можешь подвести корабль поближе к берегу?
— Здесь не выйдет. Если мы потеряем течение, они быстро до нас доберутся. Но скоро мы будем проходить мыс Разбитого Черепа, где Стикс встречается с водами Флегетона у самого края залива Тофет. Там не так глубоко, да и клыкастых медуз тоже не будет. Могут попасться кальмаросвины, но они не так уж страшны. Ты ведь слышал о них?
Честно говоря, я не хотел ничего знать ни о кальмаросвинах, ни о клыкастых медузах или о ком-то еще. Все и так было настолько хреново, что любые плохие новости лишь могли усугубить мое нынешнее состояние дзен-пофигизма до уровня глубокой неразберихи.
«Вдова без головы»  подходила все ближе, и теперь, когда она была всего в паре сотен метров, в нас выстрелили ураганом из морских раковин. Возвращаясь в каюту Рипраша, я остановился и подобрал один из пушечных снарядов, чтобы унести с собой, а видевший меня орудийный сержант пополнил список обитателей Ада, которые считали меня ненормальным.
Я положил тяжелый железный шар в угол каюты и постарался закрепить его так, чтобы он не покатился при крене корабля; снаряд был достаточно большим, чтобы переломать все кости тому, кто попадется на его пути. Затем я снова стал давать указания старине Болкрэмпу.
— Оставь отверстие здесь, в углу, — сказал я хилому существу.
Услышав этот странный приказ, он покачал своей сморщенной головой, но бессмертные летучие рыбины продолжали биться о каюту с внешней ее стороны, и находиться внутри было гораздо приятнее, так что Болкрэмп промолчал.

— Вам обоим будет безопаснее с Рипрашем, — сказал я Уолтеру и малышу Гобу, пристегивая ремешки на грубом жилете из штормовок, который по моей просьбе сделал Болкрэмп. Я надул жилет воздухом, от чего стал похож на Мишленовского человечка, только более стройного. Неплохой ветер — хоть в чем-то мне повезло за всю эту проклятую поездку — нес нас к мысу Разбитого Черепа; корабль Нилока был пока позади, и я надеялся успеть покинуть «Стерву»  до того, как Комиссар ее уничтожит.
— Но ведь они знают этот корабль, — сказал Уолтер. — Они знают, где лавка Гэгснэтча, они знают все. Теперь мы не сможем вернуться на Берег Кокит!
— Неважно, — ответил Рипраш, поднимая меня к шлюпке. — Мы не станем туда возвращаться.
— Что ты имеешь в виду?
Пока мы шли, я поспешно проверял упругость ткани моего жилета, но больше всего меня беспокоило то, что швы могут разойтись: я несильно доверял смоле, которой мы их скрепили.
— Это знак, вот и все, — сказал Рипраш. — Я говорил тебе, что думал обо всем случившемся, и теперь мне все ясно. Я должен отправиться вперед на «Ворчливой стерве»  и нести слово Возвышенных. Мы отправимся куда захотим и в каждом порту будем чувствовать себя как дома.
Это была невероятно ужасная идея.
— Власти, включая Элигора, Нилока, принца Ситри и всех других — они просто раздавят вас, как муравьев. Рипраш, они не позволят тебе увильнуть.
— Даже Мастема не может рыскать повсюду, — возразил он, на удивление живо. — Мы будем останавливаться, распространять свое знание и двигаться дальше. А после нас останутся те, кто тоже сможет нести слово Возвышенных. Вот Гоб уже знает нашу Молитву! Расскажи ему, малыш. Пусть послушает.
Гоб казался смущенным (или напуганным, с ним никогда не разберешь), но он опустил взгляд и заговорил спокойным и серьезным голосом.

Отец наш Небесный,
Ад забрал мое имя,
Здесь нет добра,
Здесь нет воли,
Но есть они в Раю.
Дай нам в этот день наш асфодель
И дай нам лучшую смерть,
А мы оставим тех, кто идет против нас,
И приведи нас не к вечным мукам,
И избавь нас от нашего зла…

И снова лишь отсутствие слезных протоков помешало мне выставить себя рыдающим хлюпиком. Я так до сих пор и не понял, помог малышу или обрек, вызволив его из Аваддона, но теперь уже было поздно о чем-то сожалеть.
— Береги себя, Гоб. Рипраш о тебе позаботится.
Малыш кивнул. Не знаю, хотел ли он поблагодарить меня — как вы могли заметить, в Аду этим нечасто занимаются, тем более когда за вами гонится вражеский корабль. Ситуация становилась слегка волнующей.
— Уолтер, я вытащу тебя отсюда. Как-нибудь вытащу, — произнося это, я чувствовал себя полным идиотом — так много обещаний, так мало из них выполнено. Но даже будучи демоном, Уолтер оставался очень вежлив и не мог ответить, что его шансы очень малы. Он просто помахал мне, как ребенок, провожающий своего старшего брата на казнь.
Рипраш начал спускать шлюпку на воду, управляя канатами самостоятельно.
— Я положил флягу с ромом в твой жилет, Снейкстафф. Думаю, она тебе пригодится. И скажи сам-знаешь-кому сам-знаешь-где, что я буду нести наше слово по всей Преисподней! — пророкотал он.
Именно этого хотел Темюэль? Это уже не имело значения, потому что итог был таким. Мы никогда не знаем, к чему приведет наш единственный жест или слово, так ведь?
— Господь любит тебя! — отозвался я. Так ангелы встречают умерших. Я был более чем уверен, что никто из них не слышал этих слов с тех самых пор, а некоторые, вроде Рипраша, не слышали их никогда.
— Бобби!  — Уолтер перегнулся через поручень и едва не упал, когда снаряд ударил так близко к кораблю, что тот закачался, но Гоб поймал его за ноги и не дал ему свалиться за борт.
— Мне только что пришло в голову. Голос. Я помню голос! 
— Какой голос? — Я едва мог расслышать его — завывал ветер, стреляли пушки «Вдовы без головы». 
— Голос, который спрашивал меня о тебе.
— Я не понимаю, что ты имеешь в виду!
— Я тоже не уверен, но думаю, это важно. Это был голос ребенка. Нежный детский голос!..
Моя шлюпка с брызгами шлепнулась на воду, после чего я некоторое время был занят тем, что старался не свалиться в реку. С борта «Стервы»  волны, подгоняемые ветром, казались намного меньше. Я слышал, как Рипраш кричит гребцам отплывать, и его работорговое судно двинулось прочь от меня. Думаю, Нилок и его команда были сбиты с толку, увидев, как меня в лодке опустили за борт. Пушки «Вдовы»  затихли, хотя корабль продолжал надвигаться на меня всей своей черной глыбой.
Уверен, Комиссар со своей командой ожидал, что я тут начну усиленно грести, но на самом деле я даже не позаботился о том, чтобы захватить весла — в этом не было смысла, как вы позже поймете. Я видел, как уплывает «Ворчливая стерва» , и впервые за все время почувствовал, как я в действительности одинок.
Нилок и его люди, по-видимому, предположили, что их ожидает бомба или какая-то иная ловушка, поэтому, находясь в тридцати-сорока метрах от меня, они отключили двигатели: дальше корабль дрейфовал по тому же течению, что толкало мою крохотную шлюпку. Многие моряки и солдаты вглядывались вниз сквозь облака пара, идущие от дымовых труб «Вдовы». 
С такого близкого расстояния Нилок показался мне еще менее приятным, чем я его помнил. Большинство его костных отростков сгорело или сломалось, и только сейчас я увидел, что его тощая голова скорее была похожа на птичью, а не на лошадиную.
— Ты! — заскрежетал он. — Снейкстафф, несчастный кусок дерьма! Почему ты так надулся? Какая бы броня ни была под этой штукой, она меня не остановит. Ты уничтожил мой дом.
— Боже мой, — ответил я, — может, это все потому, что ты собирался замучить меня, а потом сдать своим боссам?
— Никому не дозволено перечить властям, — проскрипел Нилок. — И тем более такому мелкому, грязному и неверному созданию, как ты, существу без положения и без дома!..
— Правда, я уже даже не слушаю, — сказал я. — Ты надоедлив не меньше, чем уродлив.
Я осмотрелся, дабы убедиться, что «Ворчливая стерва»  по-прежнему движется, что Рипраш и все остальные уходят все дальше от огромного корабля Нилока. Затем я наклонился и достал из угла шлюпки тяжелый металлический шар.
— Ты знаешь, что это? — спросил я.
Нилок удивленно хихикнул.
— Пушечный снаряд.
— Неверно. Еще одна попытка.
Он нахмурился — это выражение было странно увидеть на таком вытянутом, худом лице.
— Бомба? Вперед, мелкий предатель! Уничтожь самого себя — нам ты не навредишь. Этот корабль укреплен железом.
— И не бомба тоже. Это просто груз.
Мгновение я балансировал на краю шлюпки, пока не смог засунуть тяжелый шар в ремень на животе. Затем я сделал шаг к воде и вместе с шаром упал в густые едкие воды Флегетона.

Глава 38
СКОВАННЫЙ

Уверен, в любом экскурсионном туре по Аду пришлось бы дополнительно платить за возможность пойти ко дну реки Флегетон — «Поплавайте с милыми клыкастыми медузами!» — но, честно говоря, я все же собирался выжить, а не получить бурю эмоций от вероятности стать утопленником. Вообще-то, именно выживание и было той самой бурей эмоций.
Первые несколько секунд ушли на то, чтобы вытащить пробку из воздушного мешка на жилете, поднести это отверстие ко рту и вдохнуть. Вдох, конечно, был неглубоким: этого воздуха должно было хватить, пока я не доберусь до берега, уходя от преследования «Вдовы» . Я взглянул вверх. Глаза моего адского тела хорошо адаптировались к тусклому освещению, и, к счастью, Флегетон не была такой же темной рекой, как Стикс. Но даже в таких условиях я едва различал очертания корабля Нилока вдалеке надо мной под адским небом. Я мог видеть, но ведь неслучайно река иногда загоралась: от ее вод мои глаза щипало, а нос чесался до ужаса. Но все же дела шли неплохо. Пушечный снаряд был достаточно тяжелым, чтобы удерживать меня на дне в качестве противовеса воздушному жилету.
В темноте вод мимо меня проплывали разные существа, некоторые из них представляли собой невероятно крепких змееподобных обитателей дна вроде гигантских угрей или чего-то, выловленного из Лох-Несского озера, но другие едва превосходили размерами тонкие черные полоски или холодные струйки определенной формы. Вблизи я не увидел ни одной клыкастой медузы, о которых говорил Рипраш, но что-то крупное виднелось в далекой темноте — оно походило на плавающий цирк-шапито, пытающийся то развернуться, то свернуться внутрь. Я не стал долго раздумывать об увиденном, потому что было ясно, что дно адской реки — это точно не самое безопасное место. Я мог повысить свои шансы на выживание лишь одним способом: добраться до берега как можно скорее.
Как и повсюду в Аду, обитатели местной фауны были ужасно уродливы и унылы. Достигнув дна, я начал медленно шагать по грязи в ту сторону, где, как я считал, располагался берег (если я был не прав, то меня ждали серьезные неприятности). Я осторожно обходил колючие создания, которые могли бы сойти за морских ежей, если бы они не плавали по реке и не были бы шириной в два метра. Плоские дискообразные крабы с пугающе человеческими лицами скакали по камням на дне реки, поднимая облачка ила, когда они убегали от хищников — острозубых челюстей с плавниками. Несмотря на ограниченный запас воздуха, я на мгновение остановился, когда прямо надо мной проплыла огромная тень, слегка щелкнувшая хвостом. Мне не удалось ее рассмотреть, но она была покрыта костными чешуйками, а ее рот открывался так широко, что она могла бы проглотить Бобби Доллара с парочкой его друзей и не подавиться. Я не надеялся, что смогу уплыть или побороть эту тварь — она ведь была размером со школьный автобус, — так что я просто припал ко дну. Пережидал я долго, но наконец эта живая субмарина проплыла мимо, и я смог продолжить свой путь. Затем, кажется, я видел кальмаросвина, который на самом деле был немного похож на моего друга Жировика в обличье свиньи — только Жировик был поменьше автоцистерны и у него изо рта не росли двухметровые щупальца. К счастью для меня, этот отвратительный ублюдок был слишком занят поиском обеда из несчастных жителей мутного дна, чтобы заметить еще и меня.
Было трудно ограничиваться лишь быстрыми вдохами, медленно передвигаться, когда меня окружали монстры, и я чувствовал, что воздушный мешок все уменьшается и уменьшается, но даже не представлял, сколько времени понадобится, чтобы добраться до берега. Да и вообще, насколько это безопасно — выбраться здесь из воды? Я был более чем уверен, что Нилок проследит за моим выходом на поверхность. Возможно, он даже будет поджидать меня на берегу; даже по стандартам адской знати, не надо быть шибко умным, чтобы понять мой замысел.
Я только что оттолкнул несколько особенно крупных крабов с лицами — они выглядели одновременно не такими человеческими, но более выразительными, если вы можете себе такое представить, — и теперь меня волновал другой вопрос: хватит ли мне воздуха, чтобы добраться до берега? Но тут я увидел очертания еще одного огромного, длинного существа, движущегося из темноты в моем направлении. Я был уверен, что это очередной чешуйчатый монстр или нечто похуже, поэтому согнулся в грязи и замер, стараясь не выпускать пузырьков воздуха из легких — это могло бы меня выдать. Но то, что появилось из облака ила и направилось в самую глубь реки, было не доисторическим монстром, которого я ожидал, а… шествием. Создания человеческих очертаний шли строем по речному дну, поднимая вверх серый ил, от чего казалось, что они окутаны туманом, словно феи, привидевшиеся путнику на ирландских холмах. Затем я увидел, что они шли стройно, потому что были прикованы друг к другу цепями.
Рабы. Чье-то работорговое судно преследовал более быстрый корабль, а может, оно просто затонуло. В любом случае теперь эти несчастные проклятые души оказались на дне Флегетона и не могли всплыть на поверхность, потому что их цепи были слишком тяжелыми. Я мог лишь гадать, как давно они обитают в реке и бродят по грязи, но последствия этого уже были видны. От некоторых рабов не осталось ничего, кроме костей и лохмотьев кожи, запутавшихся в цепях, но другие выглядели почти нетронутыми, не считая ран от местных рыб и других речных созданий. Их предводитель, чья мрачная решительность, по-видимому, привлекла остальных, потерял оба глаза, одну руку и большинство пальцев на другой руке, но по-прежнему двигался сквозь мутные воды, переставляя одну тощую изорванную ногу за другой. Остальные либо ковыляли, либо плыли за ним — смотря насколько их тела были целыми. Увидев эти пустые глазницы, я понял, почему бедняги идут в направлении, противоположном от берега.
Я двинулся в их сторону, стараясь идти как можно быстрее по скользкому илу, и хотел привлечь их внимание, размахивая руками, но мой тяжелый груз не позволял мне двигаться быстро. Даже сумев подойти к ним поближе, я все равно не смог обратить на себя внимание ни одного из рабов и тем более их слепого лидера. Он промаршировал мимо меня, а остальные проклятые в кандалах последовали за ним. Я подобрался к одному из них и попытался схватить за руку, но его конечность отвалилась — хотя тот даже не заметил ее потерю.
«Они зашли слишком далеко»,  — понял я. Как бы долго они ни ходили по дну, от них осталось слишком мало — либо тела, либо разума, — чтобы выжить на поверхности. Я мог сделать лишь одну добрую вещь: позволить им идти дальше, позволить им стать пищей для рыб или медленно развалиться на кусочки, слившись в единое целой с рекой.
Один из самых главных уроков Ада заключался в том, что ангелу в одиночку здесь трудно чего-то достичь. Я снова и снова повторял этот урок во время своего путешествия, но никогда не получал такой полной его иллюстрации, как сейчас.
Закованные рабы медленно поковыляли дальше, исчезая в тумане темного речного дна, становясь невидимыми для моих горящих от боли глаз.

Будь я другим в своей сущности, я бы, возможно, потратил всю свою карьеру на изучение жизни (ну, вы поняли, о чем я) в реках Ада. Но я не такой. Я хотел лишь выбраться из реки, из этого уровня Ада и попасть на Мост Нерона. И все же, отвлекшись от своих мыслей, я не мог не заметить нечто, бьющееся на дне в грязи; вместо монструозной рыбы, которую я ожидал увидеть, моему взору предстала пара оживших трупов, от которых остались лишь кости, пытающихся убить друг друга.
Позвольте повторить: мне пришлось переступить через два скелета, копошащихся в илистом дне метрах в шести от поверхности Флегетона. У обоих отсутствовала большая часть нижних конечностей, а костлявыми руками они сжимали друг другу горло. Ну, от горла остались лишь позвонки и пара кусков гниющей плоти, и они, я повторяю, находились на дне реки, так что вряд ли могли задушить друг друга. Но именно этим они и занимались. Наверное, поэтому это место и называется Адом.
В общем, как я уже говорил, я мог бы поведать вам о реке во всех подробностях, потому что рассказать действительно есть о чем: плотоядные речные черви, лобстероподобные существа, отрыгивающие собственные желудки и закатывающие их назад, как сеть на катушке, создания с телами акул и головами безумных лошадей с выпученными глазами и острыми зубами и, конечно же, очередные человекоподобные проклятые в разных стадиях разложения, из которых не все, кстати, находились в реке против своей воли. На самом деле большинство из них сами предпочли лежать в кислотной грязи на дне Флегетона, медленно превращаясь в живую массу, а не оставаться на Земле, что бы с ними там ни случалось. Нечто вроде адской версии самоубийства, как мне кажется.
Я добрался до мелководья как раз, когда воздух в жилете стал заканчиваться. Я снял с себя эту тяжесть, достал флягу Рипраша и стал подниматься вверх. Я долго лежал на жилете, пытаясь как можно больше походить на очередного речного самоубийцу, пока не смогу нормально осмотреться. Я заметил «Вдову без головы» , но она по-прежнему дрейфовала вдалеке от берега, рядом с тем местом, где я пошел ко дну, а корабля Рипраша не было видно вовсе. Пока все неплохо.
Я осторожно плыл вперед и наконец сумел достать руками до дна. Я взобрался на берег в самом темном и незаметном месте, которое я смог найти, на тот случай, если на корабле Нилока имелся телескоп. Обнаружив относительно безопасное место, я решил передохнуть и перевести дыхание, когда вдруг услышал голоса неподалеку.
Как оказалось, «Вдова»  покинула свой пост на месте моего прыжка в реку и теперь двигалась к берегу, ее двигатели заработали, и весла работали слаженно, будто конечности многоножки. Я понимал, что даже в самый темный час на борту найдется тот, кто разглядит меня, так что я развернул револьверы Рипраша, которые были замотаны в непромокаемую сумку, засунул их вместе с кинжалом себе за пояс и начал подниматься вверх по низкому утесу, вдалеке от реки. Но утес оказался лишь подножием большого холма, на склоне которого меня было разглядеть еще проще, чем на побережье, так что надо было взбираться быстро. Продолжая путь вверх, я видел, как корабль Нилока становится на якорь в заливе, а к берегу движутся его шлюпки. В отличие от маленькой лодки со «Стервы»  эти шлюпки были большего размера, и в каждой из них умещалось по несколько гребцов, рядом с которыми хватало места для солдат, оружейников и даже адских церберов Нилока. Было легко понять, где разместились псы, потому что все остальные столпились на противоположной стороне шлюпки.
К моему ужасу, войска Комиссара не стали разбивать лагерь на берегу, а сразу двинулись вперед примерно в том же направлении, что и я, словно они уже взяли мой след. Я изо всех сил старался ускорить шаг, хотя взбираться на холм в темноте было опасно. Приблизившись к вершине, я увидел, что мои преследователи начинают отступать: лошади или черт знает что, на чем они ехали, едва могли взбираться по крутому каменистому склону. Наконец они дошли до относительно плоского участка в полусотне метров от меня и начали искать более легкую дорогу наверх.
Я воспользовался этой паузой, чтобы отыскать подходящий камень, за которым я мог бы спрятаться, чтобы отдохнуть, по-прежнему следя за ними. Я не мог разобрать их слова, но было видно, что Нилок в ярости. Я слышал, как визгливые нотки в его голосе отдают эхом по всей долине. Пока он бранил своих подчиненных, я наблюдал за нервно шагающими церберами, каждого из которых держали на цепи два или три дрессировщика, но вскоре я понял, что лучше бы мне было понаблюдать за чем-нибудь другим.
Церберы были гигантскими, длиной с тигра или льва, с приземистыми телами, как у волков на средневековых картинах. Их шкура оказалась тускло-черной. Позже я узнал, что они выглядят именно так, потому что у них нет шкуры как таковой — их тело покрывает кожистая чешуя, как у комодского варана. Вдруг один из них повернулся в сторону того места, где я прятался, и его розовый нос, невидимый до этого момента, полностью вытянулся вперед из грубой черной морды, будто собачий пенис, появляющийся из крайней плоти. Даже в свете факелов эта выступающая розовая часть сияла, сырая и липкая на вид, ничем не примечательная, если не считать двух огромных отверстий, которые, видимо, служили существу ноздрями. Затем кончик морды раскрылся, показывая рот, полный изогнутых зубов, как у морского угря. Я отвернулся и выблевал желчь, единственное, что на тот момент было в моем желудке.
Я видел много мерзостей, но малая их доля могла сравниться с этим, потому что в отличие от речных созданий эти псы желали найти меня и только меня. Когда спазмы в моем желудке прекратились, я поднялся и поспешил пройти через вершину холма, надеясь найти переход, по которому можно было бы попасть на другую сторону. Я был по-прежнему истощен, но один только вид этих существ, идущих по моему следу, закачал в мою кровь до хрена адреналина, уж вы мне поверьте.
К моему облегчению, я увидел свет в долине на дальнем конце холма, оранжевое мерцание среди туманов Флегетона, которое было характерно для городов среднего размера. Ближе ко мне, у самых крайних фонарей, виднелись дороги и одна извилистая освещенная полоса, обходящая город с внешней стороны — по широте она тянула на шоссе. Отметив эту полосу как цель моего передвижения, я начал спускаться вниз по холму как можно быстрее, при этом стараясь не упасть и не сломать какую-нибудь важную конечность.
Кажется, у меня ушло целых два часа, чтобы добраться до равнины. Пару раз я слышал леденящие душу завывания моих преследователей, подбиравшихся все ближе. Я выбирал рискованные тропы, но все это ради того, чтобы опередить их — ведь затеряться в городе было проще, чем в этих диких местах. Кроме того, мне нужно было найти станцию подъемника, потому что только так я мог добраться до Аваддона быстрее Нилока и его воющих монстров с членом вместо носа.
За все то время, что я спускался вниз по холму, по шоссе проехало лишь четыре транспортных средства: две причудливые кареты, запряженные лошадьми, вагончик уличного торговца и большой черный автомобиль, который, судя по виду, принадлежал кому-то из адской знати. Я не хотел, чтобы меня снова поймали, но также не желал проделать весь путь до города пешком — до него оставалось еще много километров. Поэтому, когда я добрался до обочины широкой дороги и пошел в сторону огней, я стал прислушиваться в ожидании очередного транспорта.
Я попытался остановить первую же повозку, которую тащила упряжка конеподобных существ (если их человеческие ноги подходят под определение «конеподобных»), но кучер щелкнул в мою сторону хлыстом и поспешил уехать. Прошло, может быть, около получаса, прежде чем появилась очередная машина; я услышал шипение парового двигателя и увидел нелепое сооружение, двигавшееся в мою сторону — это был наполовину танк и наполовину велосипед. Я махнул рукой, и оно, к моему облегчению, начало замедляться, пока водитель рассматривал меня. Затем машина со свистом остановилась, и открылась дверь в пассажирское отделение, слегка напоминавшее тыквенную карету Золушки. Я счел это за приглашение и забрался внутрь, но там меня встретил ствол мушкетона, направленный прямо мне в лицо.
Я приготовился к тому, что меня ограбят или убьют (а может, и то и другое), но владелец ружья лишь изучал меня взглядом, а затем предложил мне сложить свое оружие на пол. Я сделал все, как он сказал, двигаясь медленно, чтобы невзначай не напугать его. Довольный увиденным, водитель снова запустил двигатель, и мы покатились вперед.
Мой спаситель оказался морщинистым человекоподобным существом с рябым лицом, которое обвисало с одной стороны. В его груди зияла огромная заживающая дыра — настолько большая, что я мог бы просунуть сквозь нее свой кулак. Он увидел, что я рассматриваю его рану, и засмеялся.
— Теперь видишь, почему я немного осторожничаю? Последний попутчик оставил во мне эту дыру. Пытался забрать мою малышку, — он постучал по приборной панели своей машины, — но я отстрелил ему голову, и он остался искать ее у обочины. Правда, ему никогда ее не найти! — Он загоготал. — От нее ничего не осталось!
Я улыбнулся (правда, не очень широко), пытаясь показать, что я одобряю обезглавливание злобных налетчиков, потому что я как раз таковым не был.
— Но вы по-прежнему берете попутчиков?
— По дороге из Тухлого Мяса в Перекрестку Сухожилий становится скучно, — ответил он. — Неплохо ехать в компании. Иначе можно растерять весь разум! — Он улыбнулся и энергично закивал.
Я не мог не подумать, что он уже потерял свой рассудок: один из автостопщиков проделал в нем дыру, а он продолжает брать попутчиков как ни в чем не бывало. Как я узнал во время нашей поездки, за несколько лет он не раз попадал в подобные случаи и чудом спасался. Его автостопщиков постигла худшая участь.
— Теперь мы попутчики, — сказал он. — Меня зовут Джозеф. А вас?
Я придумал какое-то имя — не хотел оставлять за собой следов.
— Какой это город? — спросил я, когда впереди засияли огни.
— Это Слепой Червяк, — ответил он. — Надеюсь, вы не собираетесь заводить здесь друзей?
— Почему нет? — спросил я, хотя заводить друзей в любом городе Ада было последним, чего я желал.
— Неместный, значит? В Слепом Червяке странные жители. Я называю его городом эгоистов. — Он не объяснил, почему, но продолжил разговор о других вещах. Оказалось, он занимается продажами замков, тех самых, которые можно открыть ключом. — Слепой Червяк — лучшее место для продаж. За поездку больше всего я зарабатываю именно здесь. Благодаря им я держусь на плаву!
Когда мы начали приближаться к окраинам города, я увидел дома, рядом с каждым из которых был маленький милый дворик, словно на старых открытках. И хотя и видел очертания за некоторыми окнами, снаружи никого не было. Вероятно, причиной тому был поздний час — по моим подсчетам, за полночь по адскому времени, — и я подумал, что ближе к центру ситуация изменится, но мы увидели всего пару пешеходов, которые, заметив нас, тут же спешили покинуть улицы, закрывшись в своих домах или забежав в темный переулок, словно мы напугали их.
Когда я поинтересовался у Джозефа, в чем дело, он покачал головой.
— Ты правда не в курсе? Я-то думал, что ты шутишь. Как ты можешь не знать? Жители Слепого Червяка всех ненавидят. Они сторонятся людей.
Если они всех сторонились, то зачем построили огромный город, полный высоких зданий? Судя по размерам, здесь проживало не менее четверти миллиона горожан. Но когда мы приблизились к самому сердцу города, я начал понимать, что Джозеф имел в виду. В каждом доме или офисе, которые мы проезжали, внутри находился лишь один человек. Даже общественные места вроде стоянки или банка были разделены на отдельные кабинки, так что независимо от количества посетителей им не приходилось видеть друг друга. Мы проехали мимо остановки, где несколько жителей ожидали автобус, и каждый из них сжался на своем месте, будто животное в своем загоне. Услышав шум нашего двигателя, все они подняли глаза и проводили нас сердитыми взглядами.
В обычной ситуации я бы постарался изучить такую странную вещь поближе. То есть как устроен такой город, полный жителей, которые не желают друг друга видеть? Но Джозеф начинал меня беспокоить. Чем ближе мы подъезжали к центру города и высокой башне подъемника, видневшейся на горизонте, тем больше он отвлекался — стал разговаривать сам с собой и бросать на меня косые взгляды, словно это я вел себя странно, а не он. Я старался поддерживать безобидную беседу, но, казалось, от этого становится только хуже, так что, когда мы были в паре кварталов от гигантской башни станции, я совсем замолчал. Но это тоже не помогло. Джозеф постоянно бормотал что-то себе под нос и хватался за свое ружье, которое опиралось на приборную панель между нами. Когда он увидел, что я заметил его движения, это его только разозлило.
— Ах да, — сказал он. — Думаешь, получится? Но я доберусь до него первым, и тогда — бум! Тебе же хуже! — Он фыркнул от смеха, выражение его обвисшего лица было пустым, как у тыквенного фонаря на Хэллоуин. Он начинал пугать меня до чертиков.
— Просто выпусти меня здесь, — сказал я. — Мне нужно именно сюда. Спасибо, что подвез.
— Спасибо? — теперь он смотрел прямо на меня, удивленное выражение половины его лица казалось еще более суровым по сравнению с вялыми чертами другой половины. Слюна капала из уголка его рта. — Ты имеешь наглость сказать мне «спасибо»? Собираясь убить меня?
Он остановил машину, пытаясь нащупать свое ружье, которое, по счастливой случайности, было слишком большим для тесного пассажирского авто. Мои револьверы все так же лежали на полу, и я понимал, что не успею схватить их — он пристрелит меня быстрее, так что я распахнул дверь, пнул «кольты» в сторону дороги и сам бросился вслед за ними.
Мгновение спустя раздался громовой взрыв. Мою голову обдало горячим паром от того, что здание прямо надо мной разлетелось на мелкие кусочки. Пытаясь в темноте нащупать свои револьверы, я услышал, как Джозеф вышел из машины и взвел курок.
— Пытаешься убить меня, да? Думаешь попробовать снова, а? Проделать еще одну дыру в Джозефе? — кричал он, но прежде чем ему снова удалось выстрелить, ночную улицу наполнил такой пугающий звук, которого я никогда не слышал: вой, заставивший мою кожу сползти с тела и убежать подальше. Адские церберы. Церберы были в городе. Но они же остались далеко позади в холмах, в нескольких километрах отсюда. Как они смогли нагнать меня так быстро?
Джозеф, может, и сумасшедший, но он не был дураком, готовым связаться с адскими церберами. Обнаружив свои «кольты», я услышал, как хлопнула дверь его машины. Затем он уехал.
Шум его двигателя стал почти неразличимым вдалеке, но одна из адских тварей снова завыла — это был ухающий вопль, отдающий эхом, от которого может остановиться даже сердце вполне здорового человека. Другой пес завыл в ответ, еще ближе. Они были повсюду и искали меня, а до станции подъемника в центре города оставалось еще метров восемьсот. И я мог добраться туда только пешком.
Приходит время, когда нужно бороться, но сейчас пришло не оно. Пришло время бежать.

Глава 39
УЛИЦА УЕДИНЕНИЯ 

Как вы уже поняли, правило номер один в Аду — это самосохранение, так что можете представить, много ли народу оказалось на улицах Слепого Червяка, пока я бежал по деловому кварталу города.
Даже двигаясь быстро, я не мог не заметить странности этого Города Эгоистов, как его называл Джозеф: улицы и тротуары были широкими, как в фашистской столице (видимо, чтобы людям было еще легче избегать друг друга), общественные места разделены кабинками и занавесками, чтобы никто никого не видел, а офисные служащие и продавцы не принимали более одного клиента зараз. Даже на вокзале между рельсами, вдоль которых я шел к станции подъемника, были возведены стены, вероятно, затем, чтобы пассажиры в своих отдельных купе не видели пассажиров во встречных поездах. И конечно, раз это большой город, даже ночью жизнь не замирала — уборщики, ночные служащие, официантки и их посетители казались музейными экспонатами за стеклянной витриной. И никто из них не обращал внимания ни на кого другого, кроме себя. Туннели, стены, перегородки и заслонки: в Слепом Червяке создали систему разделения мирового класса. С тем же успехом я мог оказаться посреди пустыни Гоби, преодолевая песчаные дюны и надеясь на помощь от ящериц. Я не очень-то надеялся на подмогу, преодолевая бегом улицу Одиночества (серьезно, именно так она и называлась). Единственной хорошей новостью было то, что если я не стану мешать горожанам Слепого Червяка, то и они навряд ли станут преграждать мне путь. «Город Социопатов — лучше бы его так назвали», — подумал я.
Металлические когти адских церберов выстукивали громкий ритм по тротуару всего в паре улиц от меня. Даже полностью увлеченные собой жители стали обращать внимание — не на меня, а на жуткий скрежет и лязг, который издавали мои преследователи. Услышав отраженный эхом вой на пустынных улочках, горожане сразу же поспешили убраться.
Поворачивая на широкую главную улицу, которая носила имя улицы Уединения, я обернулся. Первый цербер как раз поворачивал за угол, выступ на его морде вытянулся, показывая рот, полный острых зубов. Эта тварь была ростом почти с меня, но я мог передвигаться только на двух ногах. Будто снова за мной гонится галлу —  монстр Элигора, — еще одно древнее зло, желавшее разодрать меня на куски. Тот монстр тоже был больше и быстрее меня, но в этот раз у меня нет с собой ни серебряных пуль, ни Сэма или Чико, которые могли бы помочь, ничего. Я взвел курки обоих «кольтов», пригнул голову и попытался выжать еще немного скорость из моих уставших мышц.
В конце широкой улицы под массивным туннелем подъемника я увидел станцию и бросился к ней. Несколько церберов уже были всего в нескольких метрах от меня, их смертельные когти звонко бряцали об асфальт, но я не нашел в себе смелости обернуться назад.
Двери станции были открыты. Я проскочил внутрь, едва не упав на первом же спуске — а их, как и подъемов, здесь было немало. Внутри обычного общественного здания было бы большое открытое пространство, но холл этой станции превратили в лабиринт кролика с запутанными тропами. У меня не было времени на загадки, но, к счастью, стены лабиринта были невысоки, и я смог разглядеть широкий туннель подъемника в самом центре зала. Вероятно, строительство в Слепом Червяке велось с учетом более привычного адского населения, и сооружения модифицировали лишь недавно.
Наравне с адской фауной реки Флегетон социологические особенности жителей Слепого Червяка могли бы дать материал на десятки лет работы для ученых, но все, чего желал я, — суметь выжить в ближайшие несколько минут. Я пробежал по лабиринту, попутно совершив около тринадцати или четырнадцати смертных грехов Слепого Червяка: я не только слишком быстро приближался к горожанам, но и буквально сбивал их с ног, чтобы поскорее пробраться вперед. Церберы были прямо за мной, и жители Червяка, попадавшиеся на моем пути, не слишком долго бранили меня; когда местные обнаружили, от чего я пытался сбежать, сзади послышались вопли и крики, возвещавшие о настоящем хаосе.
Я пробрался через первый ряд стен и оказался там, где раньше находился центр старого зала, теперь разделенный, будто улей, на отдельные кабинки, в которых пассажиры ожидали своего отправления. Будто бы продолжая полосу моей дерьмовой удачи, ни один из подъемников не мигал, что означало, что все двери были закрыты. Также на них не было никаких индикаторов, оповещающих о том, какой подъемник прибудет следующим. Им могла вполне оказаться кабина на противоположной стороне от гигантской центральной колонны.
Низкий и громкий рык вовремя заставил меня броситься вперед, чтобы не столкнуться с адскими церберами, которые неслись вперед из прохода позади меня — огромные челюсти одного из них уже поймали случайного беднягу-пассажира. Тварь трясла несчастную, вопящую жертву, словно терьер, играющий с мышью; заметив меня, цербер выпустил из своей хватки покалеченное тело.
Когда цербер стал приближаться, я попятился к колонне подъемника, доставая револьверы. Я достаточно потренировался стрелять из «кольтов» Рипраша и знал, что выстрел с расстояния более десяти шагов не будет точным, поэтому я выжидал. Но пока я пытался удерживать револьвер ровно наведенным на покатый лоб цербера, еще двое его друзей выбежали позади меня — один из них задумчиво пожевывал чью-то изорванную ногу с лохмотьями окровавленной ткани.
Одного монстра я вполне мог бы вырубить с помощью пуль револьверов. Но трех? В этом я не был так уверен. И даже если у меня получилось бы пристрелить всех церберов по очереди, не перезаряжая «кольты», мне все равно пришлось бы встретиться еще с Нилоком и его стражами, которые наверняка были где-то рядом. На тот момент я видел только один выход из ситуации, поэтому отошел еще немного дальше, пока не оказался у ряда разделенных кабинок.
— Ах, мой дорогой, вот вы где, — раздался голос, тухлый, словно завалявшаяся рыба. Нилок свистнул, и церберы отошли в сторону. Шаркающей походкой Комиссар вышел из лабиринта, в одной руке у него было что-то вроде длинной автомобильной антенны, в другой — зазубренное лезвие; его костистые чешуйки были переломаны и обуглены. — Ну и погоню нам пришлось устроить, Снейкстафф, но теперь конец глупостям. Я могу продолжить свое важное дело — заставить тебя жалеть о том, что ты когда-то узнал название прекрасного и замечательного Дома могильных гор. — Он повернул свою тощую голову в сторону стражей, которые вышли вслед за ним из лабиринта; им пришлось проталкивать сквозь разорванные тела нескольких жителей Слепого Червяка, чтобы выбраться в открытое пространство зала.
— Вот он, — указал им Нилок. — Взглянув на это ничтожное существо, сложно поверить, что оно представляет опасность, но это действительно так, мои дорогие, о да, именно так. Так что будьте внимательны. Если он сглупит, можете сразу его зарезать.
У некоторых стражей были ружья, длинные и искусно обработанные винтовки, направленные на мое самое любимое существо в Аду: на меня. Другие были вооружены мечами и топорами. Кто бы из них на меня ни напал, это будет чертовски больно.
— А что, если я просто застрелю тебя , прежде чем кто-либо меня остановит? — спросил я, переводя револьвер с ближайшего цербера на Нилока, целясь прямо между его блестящих красных глазок. — Меня такой результат вполне устроит.
Комиссар засмеялся, из его груди вырвался свистящий звук, похожий на тихое, хриплое чихание.
— О, возможно, ты мог бы…
Я не собирался дать ему закончить, потому что я вообще не собирался заводить разговор — просто хотел заставить его думать, что я этого добиваюсь. Как и большинство знатных жителей Ада, Нилок обожал слышать собственный голос. Я выстрелил ему в лицо.
Конечно, это не убило его и даже несильно замедлило его движения, но на это я и не надеялся. Таким образом от могущественного демона не избавиться даже на Земле, где законы физики работают против него. Я же хотел отвлечь его: один из подъемников оповестил о своем прибытии, и я знал, что действовать надо сейчас или никогда. Нилок повалился назад, поддерживаемый своими стражами, его тощая голова временно превратилась в месиво из перебитых костей, а я на всех парах бросился к подъемнику.
По строгим стандартам Ада, я не отличался особой силой — вряд ли бы я выдержал поединок один на один с Нилоком, но я был достаточно крепок, чтобы раскачать тонкую разделяющую стену и повалить ее. Опять же, мне повезло, что в Слепом Червяке здания были адаптированы под изоляцию, а не созданы так изначально. Кабинки были сделаны из чего-то вроде адского варианта фанеры. Даже когда первые ряды солдат отпустили размахивающего руками Нилока и принялись палить в мою сторону, все сооружение зашаталось и упало набок, рассыпавшись, как домино. Я укрылся за руинами и начал отстреливаться.
Ожидающие подъемника пассажиры и так были шокированы, когда структура из кабинок рассыпалась, а они оказались посреди перестрелки, но что поразило их еще больше — застряв в обломках, они оказались лицом к лицу друг с другом, случилось именно то, чего они боялись и избегали всю свою жизнь. Не стоит и говорить, что они завопили и вступили в драку, как это могут сделать только испуганные безумцы, и в течение нескольких секунд бойня распространилась по всему терминалу: горожан обуял двойной ужас в лице адских церберов и их ближайших соседей.
Я полз по полу к колонне подъемника, затем поднялся и начал проделывать себе путь сквозь взволнованную толпу, пока не смог добраться до открытой двери. Внутри оказался лишь один пассажир, высокий тощий демон с лицом мрачного гробовщика, который яростно пытался закрыть передо мной дверь. Я схватил его и вытряхнул наружу, чтобы прикрыть себя от случайных пуль, затем назвал остановку подъемника на уровне выше Слепого Червяка. Я не знал, смогут ли они выследить мои передвижения или захватить контроль над одним из подъемников, чтобы оставить меня внутри между уровнями, поэтому я точно не желал так просто показывать, в каком из них я перемещаюсь.
Дверь стала закрываться, но потом со скрежетом врезалась в толстую шею, которая служила основой кошмарной голове — голове одного из церберов. Оболочка его морды оттянулась назад, выпуская влажный мокрый выступ. Зубы этого членоподобного рыла не стояли в ряд, как обычно, его рот был круглым и зубастым, как у миноги. Оно едва не дотянулось до меня, но я выпустил в него последние пули. Меня забрызгало его отвратительной кровью и кусочками плоти. Стараясь не попасться в изуродованное зазубренное рыло, я поставил ногу на грудь твари и пнул с такой силой, что упал на задницу. На этом бы все могло и кончиться, но цербер попятился как раз достаточно для того, чтобы дверь могла закрыться, и мгновение спустя я почувствовал, как кабина, хрипя и вибрируя, двинулась вверх, везя меня назад в Пандемониум.
Я едва дышал, моя рука кровоточила из раны, которую я не заметил. Я двинул по стене кабины и выкрикнул название ближайшей остановки, затем, когда подъемник замедлился, я перезарядил оружие. Когда дверь открылась, я вышел наружу как можно спокойнее, внутрь прошли другие пассажиры, явно не замечающие того, что осталось в кабине в качестве напоминания о случившемся пару уровней ниже. Некоторые из них увидели пятна крови на полу и несколько зубов цербера в углу, размером с мой большой палец, но раз мы были сами-знаете-где, никто из них не казался особо расстроенным.
На новой станции я даже не осмотрелся, а просто сел в ближайший открытый подъемник, который тоже двигался вверх, после чего я вышел и несколько раз спустился вниз, потом снова вверх, стараясь убедиться в том, что я не оставлял Нилоку и его стражам слишком много следов. Когда я решил, что уже достаточно их запутал, то запрыгнул в пустой подъемник на станции Лохматой Подмышки и назвал нужную остановку на уровне Аваддона, далеко внизу.
Конечно, я был обессилен и до ужаса нервничал каждый раз, когда подъемник останавливался, впуская внутрь новых пассажиров, но проехав достаточно далеко вниз, я начал думать, что у меня все получится.
Затем, на седьмой остановке, в подъемник сели двое стражей Нилока.

Глава 40
СЕРЫЕ ЛЕСА

К счастью, подъемник был переполнен, и двое стражей были заняты разговором друг с другом. К еще большему счастью, они были из Секты Убийц, а не из более могущественных и хитрых Очищенных — полиции Мастемы. Я привалился к стене около двери, как можно дальше от них, и старался выглядеть обычным адским пассажиром, забрызганным кровью и собачьими мозгами после долгого трудового дня и спешащим домой. Своими поездками вверх-вниз на подъемнике я запутал стражей Нилока, но это означало, что теперь я могу натолкнуться на них на любом уровне.
— Его светлость просто кипит от злости, — сказал один из солдат, парень с головой медведя и шеей размером с мою талию. Его широкие плечи могли стать неплохим фундаментом для постройки дома.
— Да и выглядит он не очень хорошо, — отозвался его напарник гортанным смехом. Он был таким же огромным и страшным, как и первый страж, но немного ниже ростом. Они оба создавали такое впечатление, что с легкостью могли бы сорвать мою голову с плеч. — Видел лицо Комиссара? Сплошные обломки костей!
— Если бы этот шпион не испортил мне день своей беготней, — сказал Урод Номер Один, — я бы пожал ему руку. Но после этого все равно бы ее выдернул.
— Судя по его описанию, кто-то уже сделал это раньше, — сказал Номер Два. Его смех начинал меня понемногу раздражать, но так как в кабине он смотрел по сторонам, я затаился еще глубже в толпе и опустил взгляд. Даже если он заметил меня, то вряд ли опознал, потому что потом он сказал:
— Так зачем мы отправляемся на Дно Нищих?
— Ну ты и тупица, — ответил Номер Один. — А ты как думаешь, зачем? Комиссар посылает нас и других стражей на каждый уровень между Тофет и Нижней Летой. Этот беглый шпион не сможет опуститься дальше верхних уровней Наказания, понимаешь? Он уже пробовал, но не смог. Я слышал, что в тот момент с ним в подъемнике был какой-то выскочка из Мастемы, от него об этом и узнали. Так что мы начинаем с Нижней Леты и оттуда движемся вверх: кто-то на подъемнике, кто-то по дорогам. Комиссар подготовил и лодки, если этот тип опять попробует отправиться вплавь.
Я едва не застонал. Как я доберусь до Моста Нерона, если Нилок и его головорезы повсюду ищут меня? И как я вообще смогу выйти из этого проклятого подъемника?
Ну, кто-то однажды сказал, что фортуна улыбается смелым. Думаю, это были слова моего друга Сэма перед тем, как он напился до смерти. (То есть он до смерти напоил только то конкретное тело, но это уже другая история.) Так как у меня не было никакого плана и даже никакой надежды, я подумал, что можно сделать хоть что-то , и поэтому осторожно вытащил кинжал Рипраша из-за пояса и затем, когда подъемник остановился на следующем уровне, я изо всех сил всадил его в бок Урода Номер Один, я напряг мышцы на ногах, плечах и спине. Думаю, я уже упоминал, что в теле демона ощущал себя достаточно сильным, и я надеялся, что одним ударом смогу поразить их обоих. Как оказалось, пробив броню и тело Номера Один, я лишь сантиметров на семь зацепил Урода Номер Два, но его раненый коллега упал, сбив его с ног, что дало мне время достать «кольт» и выстрелить ему в голову.
Дверь открылась. Пассажиры внутри подъемника с широко раскрытыми глазами уставились на двоих убитых солдат. Ожидающие на станции тоже внезапно их разглядели. На пару секунд воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шумом деталей кабины. Слава Всевышнему, что в Аду не так уж много героев.
— Выходи, — сказал я ближайшему пассажиру, которым оказалась женщина без глаз. Чтобы убедиться, что она поняла меня, я приставил ствол револьвера к ее голове. Она вышла. За ней быстро последовали другие пассажиры. Я перевел прицел на пассажиров снаружи: они сразу все поняли и отошли подальше от двери. Когда она снова закрылась и подъемник двинулся вниз, я остался наедине с неподвижными телами стражей — уродливыми бугристыми островами в разливающемся море крови.
Я знал, что они не были мертвы в привычном смысле, и хотя может оказаться, что эти тела уже никогда не будут функционировать, я не хотел рисковать их возможным перерождением в ближайшее время. Я остановил кабину на случайном уровне, убедился, что на станции никого нет, и вытащил два полутрупа из подъемника. Это было нелегко — у меня ушли добрые три минуты на то, чтобы вытянуть на себе весь этот вес, и когда я наконец снова закрыл дверь и поехал вниз, то можно было подумать, что я только что принял кровавый душ. Думаю, запах от меня шел тоже не самый приятный, но на тот момент у меня были проблемы и посерьезнее.

Знаете, как бывает, когда вы пытаетесь думать о чем-то важном, другие нелепые идеи скачут в вашей голове, будто кролики на метамфетаминах — прыг, прыг, прыг, — все, что угодно, но только не важные вещи, которые вам надо обдумать? Не знаете? Только у меня так?
Может, это демон-краб Элигора крепче цеплялся к моей голове или просто усталость давала о себе знать, но изо всех сил стараясь решить, что делать дальше, я постоянно отвлекался на мысли, которые были не так уж важны на тот момент. Например, я думал, если Ад являлся не более материальным местом, чем Рай, то почему все здесь так реалистично? Почему люди истекают кровью? Зачем они едят? Зачем было создавать место для постоянных пыток со своей собственной особой атмосферой и всей прочей фигней? Кто это придумал — Бог или Дьявол? Какой именно была их договоренность?
Затем я понимал, что отвлекся, и старался снова задуматься о том, как мне выжить.
В действительности у меня был лишь один вариант побега. Судя по словам двух убитых мной стражей, солдаты Нилока искали меня повсюду от Аваддона и выше, потому что знали от грязечеловека из Мастемы, захватившего мой подъемник, как плохо я отреагировал на Уровни Наказания в тот раз — так плохо, что он вышвырнул меня к Блоку и его товарищам, сжевавшим мою руку. Возможно, именно Элигор передал эту информацию Комиссару, чтобы еще немного помучить меня и поразвлечься перед тем, как интракуб в моем мозгу перестанет работать. Но думать о том, дурачит меня Элигор или нет, было бесполезно. Важно было то, что Нилок и его ребята считают, будто сумели вычислить меня, так что моей единственной надеждой было удивить их. Если они считали, что я никак не смогу выжить на Уровнях Наказания, что ж, туда я и отправлюсь — туда, где меня не ожидают увидеть. И если я переживу это повторное путешествие в глубины, то останется только молиться, чтобы Элигор действительно очень хотел вернуть свое перо и не стал помогать моим преследователям. Пока я лишь знал, что интракуб в моей голове сообщает ему обо всем — что я делаю и куда направляюсь.
«Отличное приключение,  — думал я, — с каждой минутой все интереснее и интереснее». 
Не поймите меня неправильно. Я попросил подъемник отправить меня вниз не в Приемную Сатаны или вроде того, а всего лишь на несколько уровней ниже Аваддона. Затем я уже мог бы попасть на уровень с Мостом Нерона. В конце концов, я все же побывал намного ниже, когда прочувствовал на себе Уровни Наказания, и выбрался более-менее целым.
Правда, мне следовало подумать о том, что в тот раз, когда я спустился на Уровни Наказаний и сбежал, в моей голове не было демонической метки в виде интракуба. Думаю, было бы преувеличением сказать, что, добравшись до Зудящей Культи, несколькими уровнями выше Аваддона, я поразился пылающей боли в моей голове — по натуре я пессимист и, в конце концов, находился в Аду, но я действительно поразился тому, насколько сильной была эта боль. Чем ниже я опускался, тем больше она росла. К тому моменту, когда я добрался до самого Аваддона, нахождение в котором перенес вполне легко, казалось, будто в моем мозжечке делает зарядку раскаленный докрасна робот-тарантул, отчего я дергался, как марионетка, чьи веревочки застряли в пасти газонокосилки.
Как я говорил, можно было догадаться, что в этот раз все будет по-другому, но попытки каждого встречного разрубить меня на кусочки или замучить до смерти — все это слегка отвлекало. И теперь передо мной стояла новая проблема: я не мог пока что выбраться из подъемника, потому что войска Нилока проверяли станции до самого Аваддона. Но с каждой секундой внутри кабины мне становилось все более и более ясно, что моя голова вскоре разорвется на части пылающими нервами и липкими кусочками мозга.
Спускаясь все ниже, я чувствовал, как мои конечности дергаются, а нервы сгорают дотла, но я продолжал напевать мелодии из мультиков, просто чтобы не думать о том, какая боль пожирала меня, но песенка из «Человека-Паука» помогала еще меньше, чем мотив из «Флинтстоунов», от чего мне казалось, что я так и не доберусь до «Медвежонка Йоги». Я по-прежнему пребывал в отчаянных мучениях, когда подъемник проехал остановку в Аваддоне, и я с трудом выдохнул название следующего уровня. Когда кабина остановилась и дверь открылась, я поковылял к маленькой пустынной станции Серых Лесов и затем в город за станцией. Только города там не было.
В тот самый момент мне было трудно сконцентрироваться, особенно когда что-то внутри моей головы жевало мои нервные окончания, но чуть позже я понял, что оказался в одном из мест, о котором раньше читал — не в брошюрке Camp Zion, а у самого Данте. (Для расширения кругозора мы читали «Ад», хотя в основном там все придумано. Что удивительно, старина Данте все-таки был прав кое в чем, включая идею вертикального устройства Ада.) Если вы тоже читали его, то, может быть, помните про «Одичалый лес» или, говоря прямо, Лес самоубийц. Именно в нем я и оказался. Здание подъемника здесь напоминало отдаленную станцию пригородного поезда, такое маленькое местечко, где и пассажиров достаточно не наберется.
Не только станция была пуста: снаружи я увидел нечто вроде платформы, которая оказалась всего лишь краем здания, а затем… ничего. Не в буквальном смысле ничего — хотя, думаю, в Аду и такое возможно, — но ничего напоминающего адскую цивилизацию. Вдаль до самого горизонта простирались леса, которые, как я сказал, были серыми, густые и сырые леса, в которых теснились дуб, ольха и другие старинные европейские деревья, плотно заросшие мхом. Сквозь туман кое-где проглядывала земля, покрытая травой такого темно-зеленого цвета, что она казалась почти черной.
Хорошей новостью было то, что я был всего на один уровень ниже Аваддона. Плохая новость: я был всего на один уровень ниже Аваддона, на котором меня ищут Комиссар, его церберы и стражи, и если они затеяли тщательные поиски, то могут забраться и сюда тоже. И тогда я попадусь в отвратительные дрожащие лапы Нилока.
Нет, понял я, если меня поймают, то крабовая граната Элигора взорвется посреди моей головы, и моей следующей разумной мыслью будет: «Вот черт, я же в Адском зале переселения душ, и все на меня пялятся» . И после этого начнется настоящая боль. Элигор удержался и не уничтожил меня окончательно, потому что я ему нужен, но большие шишки Ада не будут так добры ко мне. Все это затеяли специально, чтобы подвергнуть меня дальнейшим мучениям — вечным мучениям.
Так что я совершил единственный возможный на тот момент шаг. Я подтянул свои штанишки и направился в Лес самоубийц.

Даже если бы он располагался прямо в центре милого университетского городка, в пяти минутах ходьбы от важных учебных заведений и модных улочек для прогулок с собаками, этот лес был бы ужасным, отвратительным местом. А если учесть, где он находился на самом деле, то тут и самый успешный агент по недвижимости не нашел бы подходящих слов. Серые Леса понемногу превращались в болото, топкая земля хлюпала под ногами, а из-за пелены густого тумана было трудно понять, где вы находитесь и проходили ли вы уже по этой самой тропе. Но я знал, что путь на следующий уровень должен быть где-то на окраине, и это знание немного облегчало мои поиски.
Теоретически мне надо было лишь держать станцию подъемника в качестве ориентира позади, и тогда я шел бы вперед через этот уровень по радиальной оси. Проблема заключалась в том, что, отойдя от станционной башни на сотню шагов, я уже не мог различить ее в окружавшей меня темноте. Я не шучу. Эта гигантская башня высотой с Эмпайр-стейт-билдинг упиралась в свод своего уровня и уже скрылась из виду в густом тумане. Мне оставалось лишь пытаться не сходить с выбранного направления, ориентируясь на предмет, который было видно, двигаться вперед относительного него и снова выбирать цель примерно в той же стороне. Очень результативно и весело, особенно когда тебя окружает топкая серая пустота голых деревьев и смертельная трясина. Когда на моем пути появились самоубийцы, стало только хуже.
В «Аду», написанном в те времена, когда, согласно Церкви и другим влиятельным органам, самоубийство считалось греховным способом покинуть этот мир, именно Одичалый лес был тем местом, куда души суицидников попадали после смерти — они навеки заточались в стволы деревьев. «Навсегда застрять внутри дерева, — скажете вы, — хм, это не так уж плохо». Данте описывает, что по лесу летают гарпии, существа, похожие на сов с женской грудью, что звучит не так уж пугающе, а просто странно. Но гарпии отрывали от деревьев целые ветви, что, по-видимому, было действительно больно, и деревья-самоубийцы постоянно стонали. В общем и целом жуткая картина. Мой вам поклон, господин Алигьери. Но если бы в настоящих адских Лесах каждое дерево получило возможность выбирать, думаю, они единогласно бы переселились в версию Данте, которая казалась просто веселой возней по сравнению с их реальностью.
Но я этого еще не знал. Не знал, пока не наткнулся на первую душу самоубийцы.
Сначала я подумал, что это огромный ком мха, свисающий с ветви древнего сучковатого дуба, но когда я прошел чуть дальше, туман развеялся, и я смог увидеть его целиком, включая бледные ноги и руки. Конечно, я видел кое-что и похуже. Но затем я подошел еще ближе и увидел, что существо было живым и по-прежнему пыталось бороться.
К тому моменту пора было уже понять, что к чему. Лес самоубийц и все такое. Если убить себя — это преступление, ну то есть считалось таковым, когда этих людей судили в Раю, разве им бы позволили мирное существование в Аду?
Пробираясь к дереву по трясине, я увидел, что труп дергается и даже слабо цепляется за петлю вокруг своей шеи. Да, знаю, я сказал «труп», но именно так и выглядело это тело со всеми его признаками трупного окоченения (видите, я тоже смотрю сериалы про полицейских), закатившимися глазами и вывалившимся черным языком. Мертвый или нет, этот несчастный бедняга точно страдал. Я вытащил огромный нож, который мне дал Рипраш, раздвинул цепкие корни и перерезал веревку. Упав на землю, самоубийца первым делом схватился за петлю и ослабил ее.
— Засранец! — тяжело вдохнув, крикнул он. Его голос был грубым, но это неудивительно для человека, который большую часть вечности провисел на дереве с петлей на шее. Он стоял на четвереньках, пытаясь вытянуть вперед свою длинную шею и взглянуть на меня. — Что ты наделал? Зачем вмешался? Я тебя даже не знаю!
Вмешался? Я отошел назад. Запах гниения, исходивший от него, был таким сильным, что даже обоняние адского тела не могло с ним справиться.
С трудом он поднялся на ноги, хотя едва мог стоять, и, к моему изумлению, стал пытаться перекинуть свою обрезанную веревку через ветку, чтобы снова повеситься. Я сделал вдох, прежде чем подойти поближе, затем схватил его, но у меня в руках остались лишь его обветшалые лохмотья, рассыпавшиеся меж пальцев. Его веревка, одним концом привязанная к дереву, теперь стала в два раза короче. Как бы он ни старался, длины веревки не хватало, чтобы он мог перекинуть ее через ветвь и снова подвесить себя. Когда он повернулся ко мне, то я с удивлением увидел, что он плачет; тягучие слезы тянулись по его синеватым щекам, оставляя липкие следы.
— Как ты мог? — то ли крикнул, то ли прохрипел он и неуклюже двинулся на меня с кулаками.
Мне понадобилось лишь мгновение, чтобы понять, что происходит, и напомнить себе, что мои добрые намерения не приводили ни к чему хорошему даже за пределами Ада, когда вдруг что-то вылетело из тумана, окружило нас и набросилось на дергающийся труп, будто вампир из фильма ужасов. Не переставая плакать, висельник еще и кричал от боли, и хотя я знал, что наверняка пожалею об этом, я должен был попытаться помочь ему.
Помните, я говорил про гарпий из Данте, которые охраняли леса самоубийц в литературной версии Ада? Настоящие были намного более отвратительными, чем совы с сиськами. Они больше походили на комки слизи размером с коалу и с насекомообразными крыльями и лицами, большую часть которых занимали ровные квадратные зубы. И это были не просто гарпии, по одной появляющиеся из темноты, там было много гарпий, и они явно собирались замучить не только самоубийцу, но и меня — одна из этих жутких вампирских штуковин прицепилась к моей шее, радостно похлопывая своим мерзкими крыльями и собираясь прогрызть во мне дыру. Когда я сумел проткнуть ее своим лезвием, еще три начали подбираться к моему телу, надеясь с головой зарыться в мои внутренности. Я слышал, как хлопали крыльями десятки гарпий, подлетавших к нам сквозь туман. И пока продолжалась эта кошмарная чертовщина, мои враги все приближались.

Глава 41
БОЛЕВОЙ ОТЧЕТ

В общем, меня атаковали крылатые слизневые монстры в Лесу самоубийц, а я размышлял, что может быть еще хуже, когда я услышал звук, который ни с чем нельзя спутать: отдаленный вой адских церберов. Такое ощущение, будто мне вонзили ледяной кинжал между лопаток.
Дело не в том, что на тот момент я ничего не мог поделать, потому что меня облепляли маленькие зубастые гарпии из слизи, пробующие разными способами забраться мне под кожу. Самоубийца, которому я пытался помочь, сумел достаточно долго держать атакующую его гарпию на расстоянии и теперь перебросил свою укороченную веревку через ветвь. Он завязал ее и затем снова забрался в петлю: в этот раз его ноги касались земли. Когда он начал задыхаться и дергаться, гарпии быстро взлетели с него, как со спины буйвола, и направились в мою сторону. Как бы неприятны они ни были, я не собирался вешаться на дереве, только чтобы отпугнуть их, но я также не смог бы справиться с ними с помощью кинжала или «кольта»: их было слишком много, и пополнение постоянно прибывало из-за пелены мрака. Так что я побежал очертя голову.
Наконец-то я сделал правильный выбор. Удаляясь от того места, где я пытался спасти висельника, я понял, что гарпии понемногу отстают. Скорее всего, они нападали на определенной территории. Либо были ленивыми.
Чем дальше я бежал, тем больше тел я видел. И у слова «бежал» здесь преувеличенное значение, потому что пробираться по топкой грязной земле сквозь заросли колючек и низкие ветви — это все равно что совершать забег с препятствиями из колючей проволоки. Как и первый встретившийся мне самоубийца, никто из них не молчал. Некоторые утонули в прудах и ручьях, зачастую на глубине не больше тридцати сантиметров; другие вышибли себе мозги или перерезали горло, кто-то спрыгнул в каменную пропасть и тихо хныкал, в то время как кусочки их мозга и остальные органы и жидкости, которым должно находиться внутри, растекались по лесу. Все они явно страдали, но я уже научился на своем горьком опыте и решил не обращать на них внимания. Сотни душ, страдающих от боли, и я, по-ангельски скромно пробегающий мимо них, даже не оглядываясь.
Позади меня вой церберов становился все громче, но затем снова затих, и я начал надеяться, что они потеряли мой след. Лес темнел, туман загустевал, и вот я уже едва мог рассмотреть что-либо на расстоянии вытянутой руки, что вынудило меня замедлить шаг до осторожной ходьбы. Уже несколько минут на моем пути не встречалось ни одного неугомонного трупа, так что я надеялся, что уже приближаюсь к краю этого уровня.
Из-за зарослей впереди показалась гора размером с небольшой город. У ее подножия не было ни одного тела, что еще больше убедило меня в моей правоте — я подходил к опушке леса. Я полез вверх, мои трясущиеся ноги и руки так устали, что едва удерживали меня, но, забравшись наверх, я наконец мог осмотреться.
Конечно, новости были дрянными: казалось, будто лес тянется бесконечно во всех направлениях. Я не видел ничего, кроме окутанных туманом верхушек деревьев и камней, выдающихся вверх то тут, то там, словно древние черепа, вросшие в землю. На мгновение я подумал, что стоит просто остаться на вершине горы и, дождавшись прихода стражей и церберов, забрать хотя бы нескольких из них с собой, сорвавшись вниз, но затем я подумал о Каз, вспомнил выражение ее лица, когда она сидела в том ужасном театре возле Элигора среди вопящей публики, и я понял, что не могу оставить ее пленницей этого монстра навеки.
Я спустился вниз и продолжил ковылять вперед в прежнем направлении.

Долгое время мне не попадались никакие тела, но вдруг я наткнулся на девушку, лежавшую лицом вниз в очень мелком ручье, который стал практически красного цвета. Я остановился по велению моих ненадежных ангельских рефлексов. Я перевернул ее и увидел, что она выглядит молодо, почти подростком, а ее лицо было белым, как у самого ярого сторонника готической субкультуры. Оба запястья были перерезаны так глубоко, что виднелись сухожилия, потому что почти вся кровь уже вытекла. От моего прикосновения она застонала и дрогнула. Я боролся с желанием поднять ее, перевязать ей раны и попытаться вылечить. Мне вообще не следовало ее трогать, потому что мне не хватало только нападений очередных гарпий, но по какой-то причине я не мог пройти мимо нее, как проходил мимо других. Конечно, я не узнал ее, но она выглядела как человек, которого я вполне мог знать — еще одна несчастная душа, вынужденная в качестве Божественного наказания снова и снова совершать самоубийство, пока не погаснут звезды. Я уже не помнил, каково это, когда вещи имеют смысл.
— Зачем ты это сделала? — спросил я.
Ее глаза открылись, но не смотрели на меня. Думаю, я казался ей чем-то вроде сновидения.
— Потому что я больше ни о чем не могла думать. Потому что мне это даже снилось. Потому что я хотела спокойствия.
— Но ты его не получила.
Она закрыла глаза и снова застонала, издавая звук, слишком низкий и подавленный для такой юной девочки. В настоящей жизни она, должно быть, весила не больше сорока килограммов. Ей бы играть в тетербол или изучать дроби для теста по математике.
— Господь ненавидит меня за мой грех.
— Не могу поверить.
И я действительно не мог. Я никогда не упускал клиента всего лишь по причине самоубийства; думаю, в наше время прокурорам пришлось бы серьезно попотеть, чтобы вынести обвинительный приговор за суицид. Я спросил снова:
— Зачем ты это сделала?
— Куда бы я ни шла, они смотрели на меня. — Она покачала головой и постаралась подползти назад к алой воде. — Нет. Не заставляй меня говорить. Иначе вернутся гарпии. Когда боль отступает, они сразу появляются.
Так что им приходилось испытывать снова и снова не только самоубийство, но и боль. Я задумался о том, что в последние моменты своей жизни почти каждая жалкая душа в этих лесах подумала: «По крайней мере, теперь все закончится», но они снова открывали глаза и понимали, что все только начиналось.
«Боже, о Боже,  — думал я. — Во имя всего святого, как ты можешь такое позволять?» 
Затем я услышал шум во мраке позади нас и остановился. Девушка с перерезанными венами повернулась и снова опустилась лицом в ручей. Я поспешил уйти, но не мог забыть о том, что увидел.

Как оказалось, самоубийцы на моем пути еще не кончились, я всего лишь проходил через менее переполненный ими участок леса. Продвигаясь вперед, я проходил мимо бесконечного разнообразия живых трупов, отчаявшихся людей, которые убили себя с помощью огня, воды, яда, орудия — этой выставке последних моментов жизни не было конца. Я понял, что лучше их не трогать, и после встречи с девушкой в ручье разговаривать с ними тоже не собирался, но я не мог их избежать. Где-то они покрывали землю плотно, словно в Джонстауне, в других местах оставались почти незаметны, пока на них случайно не наступишь, как на жуткое пасхальное яйцо, которое на праздник ищут дети. Лес самоубийц простирался вдаль, оставаясь неизменным за исключением воя и криков моих преследователей, которые становились все громче по мере их приближения.
Моя голова болела от странных движений внутри, будто та штука, которую туда засунул Элигор, радовалась, заслышав погоню. Даже выносливое тело демона, в котором я находился, скоро выбьется из сил. У меня был меч — ну в смысле, большой нож, — но я не собирался испытывать удачу, борясь с гигантскими церберами с помощью лезвия, которым нарезали сэндвичи в закусочной. Конечно, у меня еще были револьверы и достаточно пуль, чтобы пристрелить нескольких преследователей и оставить один выстрел для себя, но эта идея тоже не казалась особо привлекательной, особенно после прогулки по этому самому лесу. Но, что еще важнее, если я сдамся, то Каз потеряет свой последний шанс. Может, у меня и не получится освободить ее, но пока меня не поймали, шансы на это все еще оставались.
Теперь я уже мог разглядеть своих преследователей, они были всего в паре сотен метров позади — темные очертания бегущих существ, которые то появлялись, то исчезали среди облаков тумана. Я задумался, стоит ли задействовать партизанский метод и подстрелить нескольких, чтобы повысить свои шансы, но я предположил, что попытки скрыться от адских церберов и их влажного розового рыла обернутся неудачей. Нет, я собирался просто бежать дальше, пока не найду подходящее место для финальной схватки, и затем поднять как можно больший переполох, прежде чем они уничтожат меня.
Но планы иногда меняются. Я выбрался на поляну, где туман был почти прозрачным, и с удивлением обнаружил, что нахожусь всего в паре шагов от глубокого ущелья. Пару секунд я качался на самом краю, размахивая руками как мельница, чтобы не свалиться вниз, затем пошел вдоль кромки каньона, пытаясь найти выход. Отсюда видимость была лучше, чем за последние несколько часов, я отчетливо видел другую сторону каньона и даже мог рассмотреть темную тень за ущельем. Я старался не позволить надеждам отвлечь меня в такой важный момент пути, но молился, чтобы та дальняя тень оказалась внешней стеной этого уровня Ада.
На склоне дальней части каньона лежали развалины старинного моста или дамбы. Должно быть, мост соединял склон с тем местом, где я чуть не свалился вниз. Я начал спускаться по сырому обваливающемуся холму. Когда мост обвалился, вместе с ним упали огромные куски земли и камня, теперь служившие мне опорой. В конце спуска я соскользнул вниз к земле и повалился на дно плюшевой игрушкой, из которой вытащили всю набивку. На какое-то мгновение от изнурения я чуть не впал в беспокойный сон, но завывания церберов сразу меня приободрили. Что еще хуже, либо вой, либо мои резкие движения разбудили заодно и интракуба Элигора, и теперь этот маленький краб начал неугомонно двигаться внутри моего черепа — каждое его подергивание отдавало пылающей болью в моем теле. Я пытался встать, но лишь падал на колени и с трудом стоял на четвереньках, надеясь, что боль утихнет. Но она не утихала. Интракуб ерзал, как лягушка на горячем камне, и от этого меня практически выворачивало наружу.
Мне надо было подняться. Я слышал, что церберы подобрались уже совсем близко, возможно, сейчас они перебирались через вершину холма. Все разумное, что было во мне, кричало о том, что надо встать и бежать, чтобы уйти от их преследования. К тому моменту природа Ада уже стала мне понятна. Беги, беги и беги, иначе тебя ждут вечные мучения. Рассудок требовал, чтобы я действовал согласно этому плану.
Но я этого не сделал.
Была ли эта штука в моей голове действительно только защитным устройством, которое не позволило бы мне выдать секрет Элигора, будь я пойман? Как этот краб сможет решить, что мой дальнейший побег не имеет смысла и пора нажимать кнопку «уничтожить»? Как он собирался оценивать обстановку? Возможно — вот это был серьезный вопрос, — возможно, Элигор лгал мне с самого начала? Может, это был лишь новый вид мучений, изобретенный Великим Герцогом, — он позволял мне бежать, но вся информация от интракуба поступала бы Нилоку и его стражам. Церберы, может, и действительно идут по следу, а Комиссар со своей командой слишком быстро обнаружили меня в Серых Лесах, и теперь это инородное тело в моей голове снова пыталось помешать мне уйти от них. Вдруг это была мерзкая уловка Всадника Элигора? Может, он уже отчаялся вернуть перо, а может, интракуб был предназначен для того, чтобы следить за моими мыслями и узнать, где на самом деле находится перо, ведь Элигор сказал, что в доме Уолкера не нашлось ни пера, ни моего тела.
Начав думать обо всем этом, я уже не мог остановиться, и от этого интракуб почему-то стал суетиться еще больше. Нервы и мускулы всего моего тела сокращались в спазмах, когда этот комок ненависти двигался в моей голове, и я изо всех сил пытался сдержаться, чтобы не закричать и не выдать себя. Одно из его крепких сжатий было таким болезненным, что я больше не мог стоять на четвереньках и упал на живот.
Больше никогда . Я усвоил самый важный урок Ада и уже не раз: не верь никому и в особенности не верь Элигору. Пора было сделать то, что я должен был сделать еще несколько часов назад.
Со мной по-прежнему была фляга Рипраша, она болталась на ремне рядом с револьверами и кинжалом. Я сделал большой глоток этого ужасного пойла, которое прожгло себе путь вниз к моему желудку рекой из горячей лавы, но больше пить не стал. Затем я взял нож в левую руку, потому что регенерирующие нервы в другой могли дать осечку, и наклонился, уперевшись лбом в сырую грязную землю, как монах за молитвой. Потом я вылил себе на голову жгучие помои, которые мне дал Рипраш. Клянусь, это жжение было таким же сильным, как испепеляющий огонь Элигора. Пришлось зарыться лицом в грязь, чтобы заглушить свои крики.
С этого момента все стало хуже. Шкура моего тела демона заживала так быстро, что поверх грубых швов уже наросла новая плоть, так что мне пришлось сначала разрезать собственную кожу, чтобы добраться до зашитой раны. Нож Рипраша был не из самых острых, да и интракуб, почуяв неладное, запаниковал и пустил в ход все свои когти и зубы. Детали можете представить себе сами.
Это ради Каз , повторял я себе, чувствуя ужасающую боль, которая сотрясала меня, как миллион вольт, но в действительности меня поддерживала другая, более злобная мысль: «Пошел ты на хрен, Элигор. Единственное, что есть хорошего в Аду, — знать, что именно ты застрял здесь навсегда». 
Занимаясь своей раной, я продолжал поливать ее выпивкой Рипраша. Рад сказать, что интракубу это не нравилось, но при этом заставляло его бороться еще сильнее. Несколько раз я едва не потерял сознание, но наконец добрался до этого мерзкого, отвратительного существа и вытащил его наружу — ощущение было такое, будто вместе с ним я вырываю половину своего мозга. После этого я действительно отрубился, но ненадолго.
Когда я очнулся, интракуб пытался сбежать, пробираясь через грязное дно ущелья на своих десяти колючих ножках и унося с собой пару моих нервных волокон. Я подумал, что смогу прекрасно обойтись и без них; по крайней мере, их отсутствие вряд ли можно было заметить в самый разгар чертовской боли во всей голове. Я вылил последние капли великанского рома на свой дырявый череп и покачал головой из стороны в сторону, чтобы обмыть им всю рану, которая была размером с бейсбольный мяч. Затем я поднялся на своих дрожащих ногах, нашел крупный камень и осторожно поместил под него приспешника Элигора, зарыв его в мерзкую грязь. Интракуб издавал пронзительные, но короткие крики и пускал пузыри слизи.
Не могу передать, как прекрасно ощущение того, что в моей голове ничего не осталось, кроме моих собственных сомнительных идей. Я даже дочиста облизал нож. Это же была моя кровь, и я не мог себе позволите терять ее.
Конечно, Нилок со своей толпой линчевателей не теряли время, пока я совершал операцию на своей голове. Вой некоторых церберов раздавался так близко, будто они уже почти добрались до дна ущелья, а значит, были всего в нескольких десятках метров от меня. Теперь, когда Комиссар и его членощенки поймают меня, мне хотя бы достанется удовольствие прокричать все известные мне секреты Элигора.
Да, я наконец-то начинал чувствовать себя здесь как дома.
Я похлопал рукой по дыре в моем черепе, чтобы получше прикрыть остатки своих мозгов, и побежал дальше.

Глава 42
ЭТА ОТВРАТИТЕЛЬНАЯ ФУТБОЛКА

Итак, я ковылял дальше самым медленным шагом, истекая кровью и мозгами, и мои преследователи были уже близко, когда вдруг случилось чудо.
Ну, то есть я думал, что это чудо. Вы, неверующие, назвали бы это водосточной трубой — огромной дырой, из которой вода хлестала в Болото Самоубийц и которая вела дальше вперед.
Думаю, я уже упоминал, что в Аду реки вытекают из разных уровней. Даже если попытаюсь, не смогу нарисовать их схему, потому что физика в Аду неприменима, но дело в том, что в нем есть дыры. Благодаря трубопроводам реки и их потоки протекают на следующие уровни, и я наткнулся как раз на одну из таких труб — большой каменный туннель. И хотя вода, выливающаяся из него, была именно такой мерзкой и отвратительной, как вы и представили, для меня это была самая прекрасная вещь с самым приятным ароматом, потому что на другом конце трубы, на один уровень выше, находился Аваддон, где и находилась моя цель номер один — Мост Нерона. Казалось, словно Всевышний говорит: «Видишь? Ты сомневался во Мне, и все же я с тобой и даю тебе выход. Все еще хочешь оторвать Мне яйца?»
Конечно, радоваться было некогда. Нилок и его стражи пробирались сквозь заросли на дне ущелья, совсем недалеко от меня.
Мне повезло: на самом деле это была не труба, а каменный туннель, созданный эрозией самого Ада, потому что я никак бы не смог пролезть через настоящий скользкий трубопровод, из которого хлещет вода. Но грубый камень и обломки стали отличной опорой для рук и ног. Мне нужно было лишь немного удачи, и вскоре мои друзья по «Циркулю» смогли бы щеголять в майках с надписью «Мой коллега побывал в Аду и привез мне только эту отвратительную футболку!»
Правда, в Аду ничто не случается «вскоре», кроме болевого рефлекса, и путешествие по мокрому туннелю оказалось не таким уж простым. Пару раз только кончики пальцев на ногах и когти на здоровой руке спасали меня от падения назад в болота Серых Лесов. Но наконец я добрался до верхушки водосброса и вывалился наружу в Аваддоне. Пару секунд я просто стоял там, насквозь промокший омерзительными липкими водами Кокит, пытаясь откашлять проглоченный осадок. Конечно, от кашля дыра в моей голове заболела. Я стоял по колено в воде одного из грязных ручьев, стекавшихся сюда, но что самое главное — я снова вернулся на тот уровень, где когда-то нашел малыша Гоба и начал свое путешествие, и это было так давно, что мне казалось, будто это случилось совсем с другим Бобби Долларом. И в каком-то смысле так это и было.
Я оказался в квартале, через который раньше проходил: тесные улочки между обваливающимися хибарами из глиняных кирпичей, полные изуродованных шаркающих созданий, где каждый вдох был полон красной пыли, а звуки насилия и страдания никогда не смолкали. Но Аваддон был первым слоем над Уровнями Наказания, что делало его свободным местам — по сравнению с тем, что находилось ниже, начиная с Леса Самоубийц, после которого становилось все хуже, хуже и хуже с каждым уровнем, вниз на который вы опускались. Здесь, в Аваддоне, существа страдали, потому что находились в Аду, но они не подвергались каким-то постоянным пыткам. Это были создания, которых представители адской знати принуждали становиться рабами, это были рабочие, выполнявшие самые отвратительные задания и служившие пушечным мясом (иногда буквально!) в армиях Ада. Во всей вселенной они бы считались низшими из низших, если бы не одно но: они все еще цеплялись за маленькие обломки свободы, все еще старались жить, окруженные всем этим ужасом. Некоторые из них, вроде Рипраша, даже считали, что однажды их будет ждать нечто лучшее, и мечтали о невероятном будущем, в котором мучениям придет конец, мечтали, возможно, о том, что когда-то узнают, что такое доброта. Живущие здесь создания были всего лишь проклятыми монстрами, но они также были и человеческими душами.
Как раз когда все шло к тому, что я едва не расчувствовался до слез, я услышал гудок, эхом отдающий от каменных стен, которому сопутствовал отдаленный, но все равно неприятный лай адских церберов. Должно быть, Комиссар и его армия вернулись сюда, увидев, что я сделал, и поспешили к станции, чтобы добраться до Аваддона на подъемнике. А это означало, что мое чувство облегчения — полная фигня: они опять были близко и готовы были поймать меня прежде, чем я доберусь до моста. Снова пора бежать.
По ощущениям моя голова напоминала разбитую дыню, и я мог поклясться, что в любой момент свалюсь с ног. В любых других обстоятельствах так бы и произошло, но я был не в том положении, когда можно просто взять и упасть. Я попытался вспомнить все то, что показывал мне Гоб, все уловки, с помощью которых можно быстро пробраться через Аваддон. Я пошел прямо через дома проклятых, я прыгал с крыши на крышу прямо как супергерой из комиксов — ну, как очень уставший, практически однорукий супергерой — и срезал углы там, где помнил кратчайший путь, включая то место, в котором я едва не сорвался с обрушивающейся стены, под которой разверзлась огромная яма, источающая огонь. Я-то думал, что под той стеной будет просто земля. Благодаря удаче и парочке сумасшедших обстоятельств я сумел достаточно оторваться от моих преследователей, и теперь вой церберов затих, хотя я знал, что это ненадолго.
Я наконец-то дошел до того места, где заканчивались улицы и начинались темные и пустые, более отдаленные проходы. У меня не было фонаря, но я уже долго находился в этих низинах, и мои глаза меня не подводили.
Я старался превратить эти узкие переулки в менее проходимые для моих преследователей, заваливая их камнями и разными обломками. Также признаюсь, что, когда погоня совсем затихла, я спустился в несколько боковых туннелей и пометил ложный след своей собственной мочой, а затем вернулся к исходной тропе.
Бегая по норам и открытым пространствам, словно напуганная крыса, я понял, в чем была одна из главных проблем нахождения в Аду: здесь ни на секунду нельзя было расслабиться или перестать обдумывать происходящее. На горьком опыте я научился этому в доме Веры, где я действительно расслабился именно тогда, когда надо было усиленно думать.
Да, я пришел сюда по своей воле, но точно не потому, что считал это забавным приключением. Стараясь на мгновение забыть о Каз, я попытался понять, что случилось и что я узнал — на тот ничтожный случай, если я выживу и смогу что-то предпринять.
Восставший из мертвых «улыбающийся убийца» рассказал, что получает приказы от самого или самой Кифы. Возможно ли это? Я-то думал, что это Элигор так рвется заставить меня замолчать, но теперь, поразмыслив об этом, я понял, что Кифе, как и Великому Герцогу, было что терять, если перо, знак секретной сделки между высшим ангелом и высшим демоном, попадет не в те руки. Но стало бы такое высокопоставленное ангельское лицо, как Кифа, пытаться уничтожить другого сотрудника Рая, пусть даже такого маловажного, как ваш покорный слуга? Опять же, я многие годы гадал, заставил ли моего старого наставника Лео, главного бойца Отряда ответного удара «Арфа», замолчать кто-то из боссов? Насколько сложно было представить, что это мое же начальство отправило жуткого убийцу по моему следу?
Но Кифа был всего лишь маской более могущественного ангела: я по-прежнему не знал, кто на самом деле мне враг. Какой смысл будет в том, чтобы выбраться из Ада и спасти Каз, если меня тут же уберут свои? Или, что еще хуже, припишут мне все дела Сэма с его Третьим путем? Мое досье и так выглядело не самым лучшим образом: оказалось, что мой лучший друг Сэммариэль все время работал на мятежников Третьего пути, но когда у меня появился шанс схватить Сэма, я его отпустил. Затем отправился на нелегальную экскурсию в самую настоящую Преисподнюю, чтобы спасти мою девушку-демона, и даже заключил сделку с Всадником Элигором, прямо в его собственном адском дворце. Правда, разве Кифе понадобится предвзято подать факты моей биографии, чтобы я оказался чертовски виновным по всем пунктам? Вряд ли.
Но если все это не было какой-то хитрой уловкой Элигора (хотя я все еще сомневался) и именно Кифа отправил за мной «улыбающегося убийцу» — не только на Земле, но и в место вечного наказания, как я мог с этим справиться? Пока я не узнаю, кто является противником в моем собственном стане, я остаюсь для него легкой мишенью.
Устало ковыляя по тусклому лабиринту на краю Аваддона, временами срываясь на отчаянный бег, когда я находил для этого силы, я понял еще кое-что. Это было очень страшное осознание — да, даже для человека, бегущего от адских церберов. Таинственный Кифа вполне может оказаться одним из пяти эфоров, расследующих дело Третьего пути, который так же внимательно и неодобрительно наблюдает за вашим покорным слугой. Конечно, я не был уверен в том, что Кифа действительно является одним из них — в конце концов, в высшей иерархии были буквально тысячи ангелов. Но будь я одним из важных архангелов, задумавших нечто серьезное и секретное, я бы не отказался состоять в комитете, разбирающем это дело: не только чтобы ненавязчиво вмешиваться в ход расследования, но и знать, подбираются ли остальные близко к разгадке.
Караэль был одним из самых пугающих и суровых членов Эфората, по крайней мере для меня; он наверняка до сих пор хранил свою форму, запачканную кровью падших ангелов после той Великой Битвы. Но он и меньше всего походил на тех, кто организовал дневной ангельский стационар под названием Третий путь, основанный на социалистических идеалах. С остальными четырьмя я почти не был знаком — кроме Энаиты, с которой у меня состоялась краткая и слегка странная беседа в Зале Суда перед тем, как появился Караэль. Жаль, что нам не удалось поговорить дольше. И хотя я так и не знал, почему лидером Эфората стала Терентия, а не более известный всем Караэль, у меня не было никакой информации о ней, ни плохой, ни хорошей, чтобы отметить ее в списке подозреваемых. Чэмюэля и Разиэля я знал еще меньше, хотя Разиэль меня интересовал, потому что он/она/оно (такие ангелы часто называли себя «se») был бесполым существом, так же как и Кифа, если верить рассказам Сэма.
Конечно, это все ничего не значило, потому что каждый из них мог создать себе неузнаваемое обличье, так что я уверен — если предателем был Разиэль, то se мог сделать сам-саму себя такой же женственной, как фея Динь-Динь, или таким же мужеподобным, как… ну, как Караэль.
И теперь меня волновала еще одна загадка: что ангел Уолтер Сандерс делал в Аду? Я не мог поверить, что это просто совпадение: его зарезал тот же парень, который пытался схватить меня, и вот Уолтер тоже оказался в Аду. «Улыбающийся убийца» утверждал, что подчиняется Кифе. Значит, это Кифа приказал ему убрать Уолтера первым? В ту ночь Уолтер хотел встретиться со мной в «Циркуле» и поговорить — есть ли здесь какая-то связь с тем, что случилось? А затем его «смерть» и изгнание в нижние уровни стерли все из его памяти…
Мысль, пришедшая ко мне, была такой внезапной и такой мощной, что я едва заметил, как под моими ногами поднимается туман — я был уже близко к мосту. Мне бы прыгать от радости, но эта мысль расцвела в моей голове, как прыщ на носу в день выпускного, и я не мог не обратить на нее внимание даже в этот торжественный момент.
Уолтер, в обличье Сумасшедшего Кота, вспомнил кое-что, как раз когда я прощался с ним, Рипрашем и остальными. «Я помню про голос, который спрашивал о тебе!» — крикнул он, когда я забирался в шлюпку. Я понятия не имел, о каком голосе он говорил, но что, если он вспомнил что-то из своей жизни ангела? Что, если как раз из-за этого его и отправили в Ад?
Я так запутался во всех этих вопросах, что чуть не ударился о низкий потолок, который не сулил ничего хорошего моей раненой голове. Я устало ковылял вперед, но не мог выбросить эти мысли из головы.
Что сказал мне Уолтер? Почему я так невнимательно слушал его? Да, тогда меня заботили совсем другие вещи вроде зубастых медуз и кальмаросвинов, но теперь я невероятно злился на самого себя. Возможно, это был ответ на все вопросы или, как минимум, на вопрос, кто послал на мной «улыбающегося убийцу», но я позволил погоне адских церберов и операции на собственных мозгах стереть его из моей памяти.
Я вышел из последнего каменного прохода всего в сотне метров или около того от ворот и этого мерзкого знаменитого моста. Спеша к нему, я силился вспомнить все с того самого момента, как я покинул «Стерву» — гнилые запахи Залива Тофет; Рипраш, передающий пушечное ядро в своих огромных лапах для моего спуска на дно; заинтересованное, но скептическое выражение лица Гоба и Уолтер в теле проклятого, похожий на существо, которое можно встретить лишь в лесах Мадагаскара.
Что же он сказал?
И тут я вспомнил. «Это был детский голос!» — крикнул он, когда я забирался в шлюпку, он отчаянно хотел сообщить мне, помочь мне, несмотря на то что я бросал его посреди Ада. «Нежный детский голос!» 
Позади раздался звук охотничьего рожка, на удивление близкий, будто ворон, каркающий у меня на плече. Я повернулся и увидел, как из тумана вырывается первый цербер, а сразу за ним несутся двое его темных безглазых собратьев, за которыми виднеется огромная тень целой группы вооруженных демонов.
Я побежал к мосту, проклиная дерьмовую, как обычно, удачу Бобби Доллара. Меня жутко раздражала возможность быть пойманным в тот момент, когда я как раз разгадал тайну изгнания Уолтера.
У Энаиты был такой голос. Энаита, единственная среди самых могущественных ангелов Рая, которую я знал, часто говорила голосом маленькой девочки. Но почему она не изменила свой голос? Видимо, она не предполагала, что именно он станет важной деталью. Может, она просто задала Уолтеру пару вопросов обо мне, исполняя свои обычные обязанности важного должностного лица в Раю? Может, это он и хотел мне рассказать в тот вечер, когда до него добрался «улыбающийся убийца». Если это так, то земное тело Уолтера погибло, а его душа была отправлена в Ад лишь затем, чтобы я не узнал о его разговоре с Энаитой.
Обалдеть! Я, конечно, знал, что высшие ангелы отличаются от меня, но Энаита, она же «Кифа» — эфор, одна из Начал и Священная Хранительница Плодородия — была просто Охренеть какой беспощадной. 
Правда, это не имело значения, потому что я ничего не мог поделать. Нилок и его Клуб мерзких парней наступали мне на пятки, а я еще не добрался до моста. Кажется, моим друзьям все-таки не достанутся те сувенирные футболки.

Глава 43
ГОСПОДИН ДЖОНСОН И Я

Пока я преодолевал последние метры до моста, в моей голове крутилась печально известная песня Роберта Джонсона, очень подходящая случаю.

…Got to keep movin'
Blues fallin' down like hail
Blues fallin' down like hail…
And the days keep on worryin' me
There's a hellhound on my trail
Hellhound on my trail… 

Одна из его лучших песен. Я не знаю ни одного любителя блюза, который не был бы очарован творчеством Джонсона, его загадочно короткой жизнью и его таинственным голосом. И на тот момент для меня слова его песни оказались реальностью — позади слышался лай адских церберов и топот адских солдат и безумного Комиссара Нилока — и странно, что в такой момент в чьей-то голове вообще может звучать какая-либо песня, вместо стандартных воплей вроде «О Господи, я же умру, бежим, бежим, черт возьми, бежим!» 
И все же даже ангела может мучить чувство собственной неполноценности; пока я бежал по пепельно-каменной земле последней на моем пути пещеры, пытаясь скорее добраться до Моста Нерона и спасти свою жизнь, а заодно и душу, какая-то часть меня была вполне довольна тем, что я теперь могу наслаждаться лирикой Джонсона, не считая себя эдаким белым позером. Наконец я смогу сказать, не скрывая: «Да, я знаю, что ты имеешь в виду, Роберт — и я тоже чувствовал такую тоску. Я знаю в точности, что ты имеешь в виду».
Глупо, знаю, особенно в подобной ситуации, но, не будь я глупым, я бы вряд ли вообще здесь оказался, что думаете?
Я пробежал через ворота проездной башни, забыв, как близко она находилась к краю моста. Через пару шагов я наткнулся на первое из пепельных созданий Чистилища, напоминающих последних жителей Помпей, которое пыталось попасть в Ад, и едва не свалился с моста прямо в эту невероятную пропасть. Пробираться мимо них было все равно что шагать сквозь разлагающийся пенопласт. Молчаливые создания сопротивлялись достаточно, чтобы усложнить мое передвижение и к тому же ухудшить видимость, не говоря уже о том, что после любого столкновения они оставляли мерзкие пенистые следы на самом мосту. Теперь попробуйте представить, каково это — пробираться сквозь десятки существ по мосту шириной не более полутора метров, когда под вами простираются лишь глубины, исторгающие крики мучеников.
У меня на поясе все еще оставался гигантский нож Рипраша, так что я вытащил его и начал прорубать себе путь вперед. Знаю, я ангел и по натуре своей должен быть доброжелательным, но после долгих путешествий в Аду мысль о том, что эти жуткие бессмысленные создания заботятся лишь о том, как попасть туда, испытывала мое терпение куда сильнее, чем в день моего прибытия на этот мост. Я разрывал их на клочки, словно кассетная бомба, упавшая на Деревню смурфиков и взорвавшаяся миллионом грязных мыльных пузырей. До меня доносилось рычание адских церберов, натолкнувшихся на созданий из Чистилища, и мне показалось, что в их вое я услышал нотки собачьего удивления по поводу того, как трудно было пробраться сквозь эту толпу.
Когда толпа безликих очертаний поредела, я смог бежать быстрее — но и церберы тоже. Я слышал клацанье их когтей по каменному мосту позади меня, все громче и громче, так что я засунул нож назад за пояс — так осторожно, как это можно сделать в беге на предельной скорости, — и затем вытащил один из револьверов.
У меня в запасе по-прежнему оставалось немало пуль, но я не мог представить, когда в ближайшем будущем мне удастся перезарядить оружие, так что я замедлил шаг, чтобы заняться этим на ходу — и теперь каждый кольт был заряжен по полной. Я бросил оставшиеся гильзы в карман. Возможно, удача наконец решила повернуться ко мне, потому что именно в тот момент я неловко споткнулся, и это меня спасло. Мимо моего плеча пролетел гарпун, задев по касательной мою шею, прежде чем он отправился вниз в пропасть.
Меня удивило, что Нилок и его стражи не использовали стрелы или пистолеты, которых у них было достаточно, но потом понял, что они не хотели, чтобы мое тело сорвалось с моста. Они явно имели более замысловатые планы, чем просто столкнуть меня в пропасть, где я разобьюсь о скалы, или растопить меня в потоке лавы из расплавленного дерьма. Поэтому они выбрали гарпун. Забитые секретари и мрачные мигранты, поверьте мне: если сегодня никто не пытался вас загарпунить, значит, все не так плохо.
Я уже не мог бежать быстрее — сил не хватало, — а двигаться мне предстояло еще несколько часов, так что я решил, что должен попытаться немного повысить свои шансы. Когда я наткнулся на очередное ползущее существо из Чистилища, пытающееся пробраться через мост, я перепрыгнул через него, а затем остановился, присел на четвереньки прямо сзади этого человекоподобного призрака и направил оба револьвера на моих преследователей. Конечно, это грязное бестелесное создание ни от чего меня не защитило бы, но я надеялся, что оно хотя бы ухудшит обзор Нилоку и на пару мгновений собьет его с толку.
Мой прежний босс Лео всегда говорил, что один хороший выстрел стоит трех или четырех плохих (в большинстве ситуаций, но не всегда), но сейчас, честно сказать, дело было в том, что времени у меня хватило как раз на один выстрел: цербер, возглавляющий свою стаю, был всего метрах в десяти от меня, сразу за ним бежали двое его собратьев, а еще метрах в десяти от них — один из воинов Нилока с гарпуном. Я собрался с духом, прямо как полицейские в сериалах, выдохнул и выстрелил первому церберу прямо в лицо, как раз когда его черная морда начала вытягиваться в отвратительное розовое рыло. Я попал точно в челюсть, и собачья голова превратилась в кровавое месиво. Даже с рылом, похожим на цветок из крови и кости с фотографии Имоджен Каннингем, цербер все равно испускал визжащие крики и смог сделать еще шагов пять, прежде чем споткнуться и повалиться вниз. К моему удивлению, он не умер — наоборот, он поднялся на своих шатающихся лапах с таким видом, будто был готов схватить меня, даже несмотря на отсутствие у него половины головы, но тут другой пес врезался в него сзади; оба цербера сцепились и упали с моста вместе.
Я нажал на курок еще несколько раз, надеясь попасть в последнего цербера, пока он скользя передвигался в луже крови своего собрата, но я промахнулся. Услышав выстрел, стражи Нилока на мгновение остановились, но затем снова поспешили за мной, так что я погнал вперед.
У меня выдался неожиданный перерыв, когда люди Комиссара замедлились около последнего цербера, пытаясь заставить его двигаться вперед. Оглянувшись, я увидел, что мерзкое создание отказывалось тронуться с места, не потому что оно боялось меня (хватит, не смешите меня), а потому что было занято вылизыванием крови и кусочков мозга другого цербера, которого я подстрелил. Когда один из дрессировщиков попробовал использовать плеть, цербер повернулся к нему, щелкнув своим мерзким зубастым рылом и отхватив, похоже, неплохой кусок носа и щеки.
Спеша вперед, я сумел перезарядить оба револьвера, зная, что передышка надолго не затянется; я слышал, как своим скрипучим голосом Нилок приказывает пристрелить пса, если он не подумает шевельнуться. К сожалению, я растерял все остальные пули; вывалившись из кармана, они скатились в обрыв. Может, у Комиссара и оставался всего один цербер, но у него было как минимум полсотни вооруженных стражей против моих двенадцати пуль.
Стараясь бежать изо всех сил, используя последние запасы демонической энергии, которые наверняка давно превзошли лимиты, установленные для этого тела, я сумел немного оторваться от преследователей. Затихающие вдалеке крики злобного Нилока — эта самая прекрасная музыка, которую я слышал за последнее время.
Не знаю, как долго я бежал, прежде чем снова услышал звук когтей, стучащих о камни. Казалось, прошло немало времени, но я провалился в какое-то бездумное состояние, в котором в моей голове не оставалось места даже старым блюзовым песням — я слышал лишь, как шлепали мои ноги, словно отбивая четкий ритм метронома. Я различал звуки приближающегося ко мне цербера, совсем недалеко, но шум вдруг внезапно прекратился. Я знал, что не стоит предполагать, будто его что-то отвлекло, и поэтому я не обернулся, а вжался в каменную стену Моста Нерона. На меня упала длинная тень, будто акула затмила солнце над изумленным дайвером. Казалось, время тянется бесконечно. Но заставить цербера прыгнуть на несуществующую жертву было не самой удачной идеей: эта тварь приземлилась на все лапы и удержала равновесие. Она не только не свалилась с моста, но и сумела развернуться в паре метров от меня, будто «Мини Купер», сделавший поворот на ручнике, и отрезать мне путь к отступлению. Нилок и его стражи могут оказаться здесь в любой момент, и это будет конец. Поэтому я сделал единственное, что мог в этой ситуации. Я побежал на цербера.
Итак, если бы я писал книгу-руководство для юных ангелов, я бы начал ее словами: «Никогда, ни за что не отправляйтесь в Ад». Потом я бы добавил сноску, что-то вроде: «Однако, если по какой-то причине вы все же окажетесь в Аду, никогда, ни за что не бегите прямо на адского цербера». Но у меня действительно не было выбора, ведь пес стоял между мной и моей возможностью удрать отсюда. Я поднял револьверы и начал стрелять, продвигаясь вперед, но тварь скакала в мою сторону, причем так быстро, что два моих мгновенных выстрела прошли прямо поверх ее странной кожистой шкуры, не задев ее. Цербер приземлился прямо на меня, и это последняя ясная мысль, которая мне запомнилась, кроме, конечно, рычания и криков (думаю, крики как раз были моими). Слюнявый зубастый рот нависал над моим лицом. Безглазая голова цербера не упускала ни одного моего движения, словно заранее получив информацию о них из Центрального бюро Церберов. Чтобы отбиться от сумасшедшей твари, мне пришлось пустить в ход обе руки, и по этой причине я выронил один из револьверов. Как раз в тот момент, когда я подумал, что могу вытащить второй пистолет и пристрелить четырехлапого ублюдка, он ударом кобры впился в мою руку; пистолет упал и стукнулся о каменный мост. Я потянулся за лезвием, которое — слава Всевышнему и всем Его прекрасным архангелам — все еще было у меня за поясом. Поймав нужный момент, я всадил кинжал в его нижнюю челюсть, засунув его вверх до, как мне хотелось верить, самого мозга.
Не знаю, не оказалось ли там мозга или же тварь просто нечасто им пользовалась, но цербер не хотел умирать просто потому, что я пробил его голову ножом размером с мачете. Наоборот, он, казалось, рассердился еще сильнее и стал прилагать еще больше усилий, чтобы сомкнуть свою круглую зубастую пасть на моем лице. Теперь я использовал нож, пронзивший его челюсть, чтобы держать пса на расстоянии — я с силой отводил от себя рукоятку, пока цербер пытался добраться до моих нежных и важных органов.
Кстати, не буду портить вам день, описывая, как вблизи пахнет адский цербер. Можете поблагодарить меня чуть позже.
Это была безвыходная ситуация, и я думал, что быстро проиграю. Адская тварь весила в два раза больше меня, и если ее не остановил даже кинжал в мозгу, то я никак не смогу побороть ее. Так что я ухватился за свой последний шанс: подобрал ноги к груди, уперевшись в непробиваемую грудь цербера, и оттолкнул его изо всех сил.
Если бы я надеялся, что мне повезет вдвойне и цербер упадет вниз с моста, то меня бы ожидало разочарование. Честно говоря, я не так уж тщательно продумал свои действия — я просто понимал, что тварь собирается сожрать мою голову, а именно это я не собирался ей позволить. Цербер действительно упал, его лапы подкосились, но это лишь значило, что он сможет снова подняться и броситься на меня.
Но пока он поднимался, я нашел свой револьвер.
Пока монстр двигался на меня, я лежал на спине и не мог прицелиться так же точно, как в первого пса, так что я выстрелил несколько раз так быстро, как только успевал нажимать на курок. Выстрелы попали в грудь, пробив в ней огромную кровавую дыру, а еще задели ухо и кусок покатого черепа, но хотя существо застонало и закашлялось, оно все равно выпрямилось и сделало еще несколько пошатывающихся шагов в моем направлении. Матерясь, как человек, чей брат только что выиграл в лотерею, я выстрелил снова. В этот раз я засадил целую обойму в грудь цербера, после чего он сделал странный, неуклюжий шаг в сторону, затем еще один, будто мост под ним вдруг покосился, и потом пес ступил прямо в обрыв.
Я услышал яростные крики стражей, которые только что стали свидетелями случившегося, но не стал оборачиваться: я пытался подняться. Если во всей этой суете я не сбился со счету, то сейчас у меня оставался один револьвер и одна пуля, так что я не собирался выступать против Нилока и его парней. Возможно, теперь, когда у них больше не было церберов, я мог просто убежать. И я точно собирался попробовать.
Что-то ударило меня, как только я сделал несколько шагов, и ударило сильно , будто в меня въехал грузовик на огромной скорости. Я пролетел вперед пару метров, упал на живот и проскользил вперед, в результате чего моя рука и плечо оказались уже за краем моста. Это все случилось так внезапно, что я не сразу понял, что из моей груди торчит гарпун — сантиметров на тридцать. То, что гарпун держал один из моих преследователей, стало ясно мгновение спустя, когда что-то потащило его сзади, и гарпун скользнул назад и уперся мне в ключицу.
Надеюсь, вы не сочтете меня слишком трусливым, когда узнаете, что, несмотря на отсутствие слезных каналов, я изо всех сил старался зареветь, словно расстроенный малыш. Ну, в перерывах между откашливанием крови.
Веревка, к которой был привязан гарпун, снова натянулась, оттаскивая меня с края моста. Испытывая адскую боль, я потянулся и схватился за веревку, пытаясь перевернуться на спину — в таком положении шансы защитить себя явно увеличиваются. Но у меня не было плана. Я мог лишь мечтать о том, чтобы никто не дергал за этот зазубренный гарпун до скончания веков.
Нилок подошел ко мне, проходя мимо существа, которое меня пронзило, коренастого бандита, смахивающего на тролля и сиявшего довольной улыбкой из неровных зубов. Комиссар шел вдоль туго натянутой веревки, словно ребенок, который спешит увидеть подарки под елкой на Рождество. Его голова почти отросла заново.
— И что это тут у нас? — пробормотал Нилок. — Ох ты, боже мой, вы только посмотрите! Это же существо по имени Снейкстафф, разрушившее мой прекрасный, замечательный дом. Думаю, ты должен ответить нам за это прежде, чем мы передадим тебя Мастеме, что скажешь? Думаю, Совету Инквизиции хватит для мучений просто куска твоего тела, согласен? Может, оставим им голову и пару важных органов? Когда мы с тобой наиграемся, все остальное пойдет на восстановление Дома могильных гор. Это ведь будет логично, мой маленький грубый гость?
Мне понадобилось некоторое время, чтобы осознать это, потому что большая часть меня была занята ужасной, переполнявшей меня болью, — я лежал на своем револьвере. Я потянулся за ним как можно более незаметно, при этом прикрыв глаза, чтобы выглядеть так, будто я сдался, и пытаясь заставить Нилока подойти поближе. Осталась одна пуля. Она не спасет меня — рядом с Комиссаром было слишком много стражей, — но, по крайней мере, я смогу избавиться от Нилока.
Когда я почувствовал, что нахожусь в подходящем положении, чтобы двигаться быстро, несмотря на боль, я вытащил из-под себя револьвер, прицелился и спустил курок. Шум выстрела оказался на удивление громким для пространства без потолка, он эхом отозвался от закругленных стен, повторяясь снова и снова. Переворачиваться и двигаться так резко, так быстро было очень больно, но это все стоило бы того, если бы я только не промахнулся.
Казалось, Нилока вовсе не побеспокоила пуля, пролетевшая мимо его тощей головы. Он лишь раздраженно фыркнул.
— Так неприятно. Сначала ты уничтожаешь моих милых церберов, а теперь нападаешь и на меня? За то, что я выполняю свои должностные обязанности? Какой позор, Снейкстафф, просто позор!
Кажется, дребезжащий звук, который я услышал, был его смехом, но в тот момент меня отвлекло свечение, парившее в воздухе прямо сзади него. Некоторые из стражей Нилока тоже смотрели в ту сторону. Сначала это была просто шипящая искорка размером с тлеющий уголек, но затем эта искра вдруг бросилась к земле, оставив в воздухе странную полоску света. Когда уже сам Нилок понял, что что-то происходит, из этой зазубренной, повисшей в воздухе полоски появилась сияющая рука, а секунду спустя из ниоткуда вырвался «улыбающийся убийца», спрыгнув прямо на мост рядом с Нилоком. Комиссар открыл свой сморщенный рот, чтобы прокричать приказ, но прежде чем его изумленные солдаты могли что-либо сделать, «убийца» схватил Нилока и всадил свой четырехгранный нож в шею Комиссара, затем он стал поворачивать лезвие внутри так, что это было неприятно даже для великого демона. Нилок визжал от боли и удивления. Его стражи обступили его, пытаясь оттащить это костлявое существо, напавшее на него, но они никак не могли схватить его. «Улыбающийся убийца» буквально переползал по телу Нилока, будто Комиссар был пальмой с бананами, а он — бионической мартышкой-убийцей.
Я понял, что смотрю на все это с открытым ртом, когда на самом деле мне нужно бежать сломя голову. Я попытался подняться, но толстая веревка от гарпуна по-прежнему проходила через мою грудь и исчезала в толпе стражей. Теперь она дергалась от каждого движения их борьбы с «улыбающимся убийцей», принося в мою окровавленную грудь такие мучения, которые даже нельзя оскорбить этим слабым словом «боль».
— Теперь оно понимает!  — проскрипел «улыбающийся убийца» из самой середины всей суматохи. Люди Нилока отчаянно пытались освободить своего хозяина, но в этом им мешал слишком узкий мост и невероятная, ужасающая быстрота движений «убийцы». — Оно понимает теперь все. Причину . Ты причина. Вот почему ты пришел раньше, чем нужно — оно видит! 
У края толпы демон-страж, державший веревку гарпуна, вдруг заворчал, пошатнулся и затем свалился с моста в фонтане собственной крови. У меня оставалась лишь доля секунды, чтобы приготовиться к тому, чтобы упасть вместе с ним, но, к моему радостному удивлению, веревка валялась на мосту, а к ее концу цеплялся кровавый паук: гарпунщик упал, но его рука осталась на мосту, и все благодаря сумасшедшей резне «улыбающегося убийцы».
Получив секундную передышку, я постарался порвать веревку, потому что вряд ли бы смог убежать, если бы она тянулась за мной хвостом, а гарпун по-прежнему цеплялся за мое тело, разрывая к чертям мои демонические легкие и мое демоническое сердце. Пытаясь освободиться, я осторожно отошел в сторону от всеобщей схватки. После внезапного ухода гарпунщика для работы «улыбающегося убийцы» появилось еще больше пространства, и он принялся за дело. Это была самая проклятущая вещь, которую мне приходилось видеть, и мне все равно, простите ли вы мне такое выражение.
Представьте всемирно известного, но судорожного артиста балета. Теперь прокрутите картину в твоей голове раза в три или четыре быстрее и попытайтесь вообразить, что артист вытащил длинный острый нож, и когда этим ножом он разрезает плоть, он думает, что молится. Я никогда не видел ничего настолько ужасно жестокого, что я мог при этом же назвать красивым. Знаю, это звучит странно, но это было своего рода искусство, будто самое дикое импровизированное соло, которое вам удалось услышать, набирающее темп и обрывающееся прямо посреди главного риффа. Все произошло так быстро, что трудно было представить, что это не было спланировано заранее. Но никто, даже демон, не собирался так умирать — от смертельного лезвия тощего хихикающего существа.
Еще двое стражей Нилока, истекая кровью, свалились с моста в бездну. Но теперь целая толпа надвигалась на моего неожиданного спасителя, словно стая пираний, охваченных безумием голода, но вряд ли это были фонтаны крови «убийцы» в воздухе или же его пальцы и уши, вылетавшие из самой гущи драки.
— Беги!  — крикнул он. — Беги, ангел! 
Затем, словно в подтверждение благородных намерений «улыбающегося убийцы», из толпы что-то вылетело и покатилось прямо к моим ногам, смешивая свою кровь с немаленькой лужей крови из моей раны. Это была вытянутая, тощая голова Нилока, его челюсти медленно щелкали, как клешня умирающего краба. Влажные красные глаза закатились, и он увидел меня. Каким-то образом, вдалеке от гортани и легких, голова сумела сказать:
— Я… еще!..
Не раздумывая, я наступил на нее со всей силы, чувствуя, как под моей ногой крошатся кости черепа.
— Заткнись, — сказал я и затем сбросил этот разбитый, истекающий кровью шар с моста. — Просто. Заткнись.
И потом я побежал, хотя скорее поковылял, с моего затылка по-прежнему сочилась кровь и мозговое вещество. Я сжимал гарпун обеими руками, чтобы хоть немного унять жуткую боль при каждом движении — такую картину мог бы нарисовать Уильям Блейк после неудачного субботнего вечера. Я бежал, пока рев и вопли стражей Нилока совсем не стихли, потом бежал еще, сквозь темноту, о которой теперь ничего и не вспомню. Я смутно припоминаю, как добрался до лифта, но думаю, продолжал бежать и после этого, слепо кидаясь на стены короба размером с гроб, пока не осознал, что нахожусь в безопасности — в любом случае в более безопасном месте, чем когда-либо за последнее время; пока я наконец не смог произнести те слова, которые мне передал Темюэль и которые помогут мне покинуть это адское тело; пока я не покинул Ад и не растворился в благословенной, долгожданной темноте.
С тех пор, после встречи на Мосту Нерона, я не видел «улыбающегося убийцу». Не знаю, выжил ли он. Не уверен, каковы мои мысли на этот счет, но я точно знаю, что он спас меня, когда мне оставалось надеяться лишь на вмешательство Самого Господа.

Глава 44
ТЕЛО В БАГАЖНИКЕ

Наконец что-то стянуло с меня покрывало темноты, но я не мог найти нужные кнопки и переключатели, чтобы заставить свои мышцы снова нормально работать, так что я просто лежал, пытаясь понять, где нахожусь.
Я оставлял свое тело целым и здоровым под простыней в доме покойного Эдварда Лайнса Уолкера, так что, по идее, там я и должен был оказаться, но Элигор поведал мне, что его люди обыскали весь дом и ничего не нашли. Это могло означать что угодно, но вряд ли что-то хорошее. Однако надо было набраться терпения: воссоединение с собственным телом после такого долгого отсутствия напоминало один из тех странных снов, когда вы думаете, что проснулись, но на самом деле — нет, или же проснулись, но еще не до конца. Вы слышите шум и иногда даже голоса из реального мира, но в тот момент вам нет до этого дела.
Нет, не голоса, их я не слышал. При этом я ощущал свое тело или, как минимум, какое-то тело: мои мышцы свело судорогой и теперь покалывало, и казалось, что я замотан в ту самую простыню, под которой меня и оставили. Я решил надеяться на лучшее. Я собирался полежать еще минутку или две, чтобы окончательно воссоединиться с телом, а затем выбраться из-под кровати в гостевой комнате на верхнем этаже дома покойного Эдварда Уолкера и залезть в душ часов так на девять подряд. Если мне ну очень повезет, то внучки Уолкера Поузи и ее дружка Гарсии не будет дома, и хоть какое-то время я побуду здесь один, но это не так уж критично. Чего я действительно желал, так это сразу после душа отправиться в какое-нибудь местечко, где подают отличную еду и алкогольные напитки, употребить большое количество и того, и другого, потом пойти домой и по-настоящему поспать — хотя пара бокалов и сон вряд ли помогут забыть, через что я только что прошел. Мне также надо было как можно скорее связаться с Раем. Раз меня по-прежнему ожидало мое земное тело, то я подумал, что меня пока еще не изгнали в вечную тьму, но проверить не помешает. Как минимум, я наверняка пропустил целую тонну чертовых сообщений.
И, конечно, мне стоило встретиться с Темюэлем, но думать об этом я пока не хотел. Честно скажу, эта мысль меня пугала. Да, он многое для меня сделал, но я не знал, какую сторону он займет касательно Энаиты, и никто — даже Бобби Доллар, всеобщий любимчик, известный отсутствием контроля над собой, — не может просто так взять и обвинить верховного ангела и нынешнего эфора вроде Энаиты в том, что она предала Всемогущего. Особенно такой, как я — которому уже раз девятнадцать выдавали разные испытательные сроки. Ах да, и еще у меня не было никаких допустимых доказательств.
Собственно, чем больше я размышлял, тем сильнее уверялся в том, что мне стоит просто держать рот на замке по поводу почти всего, что я знаю — даже с Упрямым Ослом, потому что я не знал, какую игру он затеял и был ли он партнером не только Энаиты, но и всего Третьего пути и остального дерьма, в котором я так серьезно застрял. Несмотря на всю его помощь мне, Темюэль был полон секретов и странностей по самый нимб, и я не желал, чтобы ему пришлось выбирать между мной и тем, что там у него происходит.
Пока все эти мысли вертелись в моей голове, я почувствовал себя достаточно бодрым и воссоединившимся с телом, чтобы откинуть простыню и, как Лазарь, восстать из своей могилы. Ладно, вылезти в гостевой комнате из-под кровати, которая была устелена покрывалом и заложена подушками с цветочными мотивами, ну, вы меня поняли. Я уже мимолетом заметил, что простыня, в которую я был завернут, казалась грубее и тяжелее, чем мне запомнилось (не говоря уже о том, что она была плотно натянута), из-за того, как она обтягивала мое лицо. Но когда я попытался подняться, то понял, что все намного сложнее: я был накрыт вовсе не простыней, а брезентом, и, в общем-то, не накрыт, а замотан в него с головы до ног, от чего мои руки были крепко прижаты к бокам. Когда я последний раз присутствовал в этом теле, все было совсем по-другому. К тому же я чувствовал, что меня двигают, трогают, даже слегка толкают время от времени, будто я лежал на ладони очень-очень большого существа, которое вертело меня из стороны в сторону, решая, с какого конца лучше начать свой обед. (Я точно пробыл в Аду слишком долго.)
Конечно, я сохранял спокойствие, потому что знал, что самое ужасное — это начать паниковать до того, как узнаешь всю ситуацию. Я спокойно заорал: «Какого черта здесь происходит? На помощь!» — Я прокричал эти слова громко, несколько раз. Ладно, «спокойно» — не слишком подходящее слово, но я не только завопил, я начал с силой дергаться и толкаться под этим брезентом, надувая грудь и двигая конечностями, пока у меня наконец не получилось дотянуться руками до лица.
Руками, во множественном числе. Это была уже хорошая новость. Что бы еще со мной ни случилось, у меня был полный набор инструментов для хватания — снова в рабочем состоянии, — каждый из которых присоединялся к соответственному запястью с чудесными букетами из пяти двигающихся пальцев. Я мог судить об этом, потому что увлеченно ощупывал свое лицо, стараясь понять, вернулся я в тело Бобби или же все еще оставался Снейкстаффом. Над моими бровями и на моих щеках не было бугристых шрамов, а моя кожа была не такой жесткой, как в Аду, так что, похоже, я снова стал Бобби Долларом, слегка повидавшим мир ангелом. Пощупав голову сзади, я не нашел ничего, кроме собственной кожи и волос. Никаких шрамов от операции Доктора Тедди, а значит, я точно покинул демоническое тело. Это меня немного успокоило.
Отлепив материал от лица, я наконец смог хоть что-то расслышать, и тогда я понял, что не просто завернут в брезент: я, завернутый в брезент, нахожусь в багажнике движущейся машины. Отлично, я выжил после столкновений с несколькими финалистами шоу «Фабрика Адских Звезд», расправился со слепыми церберами, так что обычные земные трудности меня несильно беспокоили. И все же я достаточно насмотрелся «Славных парней» и «Крестного отца» , чтобы знать — никто не хочет очутиться закатанным в брезент в багажнике чьей-то машины. 
Я старался как мог, чтобы высвободить из брезента руки, но материал был плотным (а еще старым и вонючим — не могу не отметить, пока жалею себя), и я едва мог стянуть его ниже лба. Несмотря на это, я сумел разглядеть, что действительно нахожусь в багажнике, и если получится, я мог бы дотянуться до внутреннего замка крышки, но, как оказалось, автомобиль был слишком стар, чтобы вообще иметь такую аварийную щеколду. Будь у меня возможность посильнее замахнуться, я бы смог открыть крышку, выбив замок изнутри — мое земное тело достаточно сильное, — но это тоже был не вариант, так что у меня оставался только один героический вариант.
Как только я начал наваливаться на крышку изнутри, машина завиляла. Но при этом, кто бы там меня ни похитил, он не остановился, ничего подобного, поэтому я начал размышлять, что еще можно попробовать сделать? Насколько я знал, оружия при мне не было — я точно не брал его, когда ехал оставлять свое тело в доме Уолкера, потому что кому захочется столько дней или недель лежать на огромном пистолете, даже если вы без сознания? По возвращении я бы как минимум обнаружил, что вся моя спина в синяках, а то и в дырах от случайных выстрелов. Так что же я собирался делать, когда они вытащат меня отсюда и решат прикончить? И кто вообще меня схватил? Элигор сказал, что его люди не нашли не то что пера, но и моего тела. Может, это Энаита решила убедиться, что за «улыбающегося убийцу» закончат его работу?
Ждать мне оставалось недолго: машина замедлила ход и перестала трястись. Я повторил свои попытки выбраться из брезента и вообще увеличить шансы на выживание, потому что, будучи замотанным в это полотно, я был так же опасен, как гигантский буррито.
Наконец, когда машина остановилась, я сумел освободить верхнюю часть тела. Я услышал, как кто-то ковыряется в замке багажника. Испытывая отвращение к самому себе за то, что не припрятал вместе с телом какое-нибудь оружие и оставил его беспомощным, я прижался к дну багажника. Когда крышка открылась, я закрыл глаза, чтобы меня не ослепил свет, и изо всех сил выбросил вперед сжатый кулак. Я почувствовал глубокое удовлетворение, услышав, как кто-то закашлялся от моего удара и упал, и затем открыл глаза, выбрался из брезента и начал вылезать из багажника, но замедлился, когда увидел, что вместо Луки Брази или других бандитов Дона Корлеоне я врезал прямо по яйцам Младшему Ангелу Клэренсу.
— А ты какого хрена тут делаешь? — закричал я. — То есть что ты тут делаешь? Пауза . Почему я в багажнике машины?
Казалось слегка неприличным задавать вопросы бедняге Клэренсу, упавшему на спину и свернувшемуся в комок, словно умирающее насекомое, издавая стоны боли и позывы тошноты — сейчас он явно был не в лучшей форме.
Я услышал, как хлопнула дверца со стороны водителя. Мгновения спустя подбежал Гарсия Виндовер, он же Джи-Мэн, он же Самый бесполезный человек в мире. На нем была его обычная гангстерская одежка — в стиле рэпера Янг Джиззи, — только подобранная на распродаже в магазине Hot Topic. В этот раз к своему образу он добавил черную повязку на один глаз, но она сделала его похожим не на пирата или Ника Фьюри, а скорее на школьника, страдающего амблиопией. 
— Ого! — взволнованно вскрикнул он, увидев, что Клэренс валяется на земле около машины, сгибаясь от рвотных позывов и задыхаясь, словно женщина при родах. — Бобби, чувак, ты почему это сделал?
— Почему я это сделал? Нет, лучше скажи, почему я оказался в багажнике? — Я посмотрел на безвкусную и кричащую хромированную отделку авто. — Что еще хуже, в багажнике твоей машины? Я даже мертвым не хотел бы оказаться в этой машине, ни за что. Виндовер, что здесь вообще делает Клэренс? Он же не должен был об этом знать.
— Мне потребовалась помощь.
— И потребуется еще. Я тебе обещаю. Я не собирался бить Клэренса по яйцам, я просто защищался от похитителей, но тебя… — Я посмотрел на Джи-Мэна так грозно, что он даже сделал пару шагов назад. — Я буду бить тебя в твое мужское достоинство снова и снова до тех пор, пока оно не зазвенит, как колокола Нотр-Дама, когда горбун случайно налил себе что-нибудь с кофеином.
Сказав это, я и правда почувствовал себя лучше. Почти как в старые добрые времена. Я присел на край багажника, затем наклонился, чтобы помочь Клэренсу встать. Сначала он не хотел двигаться, но потом позволил слегка себя приподнять, хотя бы немного.
— О-о-о, — застонал он, все еще держась за пах. — Тела — это отстой. Кажется, одно из них лопнуло.
Мы находились в переулке рядом с Камино Риал, где нас разглядывали редкие прохожие, вероятно, думая, что мы толкаем краденое прямо из багажника машины. И в каком-то смысле именно этим Клэренс с Джи-Мэном и занимались, ведь я украл сам себя из липких рук Нилока. Конечно, с помощью «улыбающегося убийцы». Думаю, вы можете себе представить, насколько странной казалась эта мысль.
— Прости, Младший, — сказал я. — Честное слово, я не знал, что это ты. Я понял только, что кто-то завернул меня в брезент. Я подумал, что какие-то плохие парни собираются сбросить меня в реку или вроде того.
Клэренс вздрогнул и покачал головой.
— Мы везли тебя назад в дом Гарсии.
— Ты имеешь в виду, в дом его девушки? Туда, где я и лежал? Где он должен был держать мое тело в целости и сохранности, а не засовывать его в багажник этой машины, рядом с которой даже стоять стыдно, и не кататься по всему Сан-Джудасу, словно везет стопку мексиканских рубашек на блошиный рынок?
— Чувак, ты вроде как злишься, — сказал Джи-Мэн.
Да уж, этот парень так сообразителен.
— Совсем немного. И, возможно, я скоро приду в себя. Но сейчас я желал бы оказаться не у обочины дороги, а где-нибудь в другом месте, так что, Виндовер, почему бы нам не вернуться в дом дедули Поузи, чтобы ты мог объяснить, что конкретно тут происходит?
Джи-Мэн кивнул.
— Ладно. Они, наверное, уже сняли пленку.

Оказалось, что замечательный дом Эдварда Уолкера в районе Пало Альто, в котором Джи-Мэн и Поузи обитали последние несколько месяцев, выставили на продажу. Агент по недвижимости сообщил Поузи, что в доме придется провести дезинфекцию термитов, и для этого понадобится все закрыть специальной пленкой. Думаю, я должен быть благодарен Джи-Мэну за то, что у него хватило мозгов вытащить меня из дома, иначе бы моему телу не поздоровилось от огромной дозы ядовитых пестицидов, но, как обычно, он сделал все по-идиотски. Он сказал, что не мог вынести меня один, потому что я слишком тяжелый, поэтому и попросил Клэренса ему помочь — Клэренса, которому, как вы помните, я специально ничего об этом не рассказал . Они завернули меня в брезент, вынесли из дома и повезли на машине Джи-Мэна в Бриттэн Хайтс, где Клэренс снимал комнату. Последние несколько дней я провел в кладовке, которую хозяева Клэренса никак не использовали. Малыш-Ангел был хотя бы достаточно умен, чтобы выглядеть смущенным.
— В кладовке? Серьезно? Что, просто бросили меня к паукам, тараканам и всем остальным ползающим тварям? — знаю, это было некрасиво с моей стороны, но на тот момент мне пока было не до этого. Может, огромное количество времени, проведенное в мучениях в Аду, было как-то с этим связано.
— Нет! — выкрикнул Клэренс. — Нет, Бобби, я положил тебя на старый бильярдный стол. Сначала расчистил немного места, а потом прикрыл тебя кое-какими вещами. Я не бросал тебя, ничего такого. И я не видел там никаких пауков.
— Спасибо за это. Приятно знать, что обо мне так хорошо заботились.
Клэренс нахмурился.
— Необязательно быть таким циничным, Бобби. Ты и так уже врезал мне по яйцам.
— Все верно. — Я кивнул, заглотил остатки пойла, которое Гарсия хранил в холодильнике покойного Эдварда Уолкера — какое-то модное пиво для слабаков, популярное у рабочих, потому что это было единственное слабенькое дерьмо, какое они могли себе позволить, кроме ностальгии по татуировкам и великам средней дороговизны. И все же лучше это пойло, чем совсем никакого пива, хотя даже схватку с ничем оно едва ли выдерживало. — Прости за это, Клэренс. Мне правда жаль. Самозащита, дезориентированность и озадаченность, возможно, даже посттравматический стресс. Собери все это вместе и придумай оправдание, которое тебя устроит, ладно?
Он посмотрел на меня одним из своих коронных взглядов — что-то среднее между «обиженным щенком» и «рассерженным старшим братом». Может, и я не хотел довериться ему, хотя сейчас придется, пусть в какой-то мере, но как мне может не нравиться тот, кого так легко рассердить и раздразнить?
— Так… чем же ты занимался, Бобби? — спросил он.
— Всякими безумиями. Не повторяй это дома, — ответил я. — Серьезно, вообще нигде это не повторяй. Давай найдем нормальную еду вместо коробки этих печенюшек, и тогда я расскажу вам, что смогу.
— Поедешь на моей карете? — спросил Джи-Мэн.
— Ты в приглашении не значился, — сказал я. Хотя Клэренс знал, что я ангел, будучи и сам одним из них, беседа нам и так предстояла трудная. И я точно не собирался обсуждать все это с Гарсией Виндовером.
Правда, выражение лица Джи-Мэна напомнило ребенка, которого не только не взяли поиграть, но которого бросила его же собственная команда, да еще и потребовала возмещения убытков, и мне стало его жаль.
— Ладно, ты прав, Гарсия, я как минимум должен угостить тебя обедом. Конечно, ты возил меня в багажнике, будто сбитого по дороге оленя, а потом до смерти напугал свою оленину, но все же я выжил.
Я придумаю какую-нибудь облагороженную, не настолько ужасную для людей версию того, что со мной произошло, хотя, чтобы представить эту версию, мне понадобится по меньшей мере пара бокалов чего-нибудь крепкого.
Расправившись с объяснениями и обязательствами, я вернулся к своему основному делу: спасению Каз из тисков Элигора. Я не забывал об этом ни на секунду, а особенно теперь, когда я снова надел свое пальто с потайным карманом для ангельского пера, находившегося в другом пространственно-временном континууме. Элигор и правда не сумел найти меня, потому что, если бы он смог это сделать, он бы ни за что не выпустил меня из Ада.
— А затем, Клэренс, дружище, ты отвезешь меня в мою милую квартирку, если только мой хозяин еще не сдал ее какому-нибудь наркоману, избивающему свою жену, и по дороге мы как раз поговорим о работе.
— Хватит уже! — крикнул Джи-Мэн. — Хочешь пойти в тот китайский ресторанчик в Долине Виски?
— Конечно. Но послушай, Виндовер. Если ты хочешь потусоваться со мной, тебе нельзя оставаться в этой глазной повязке. Только не при людях.
Это сразу напомнило мне о помощнике Обломыша, малыше Тико. Тот парнишка закрывал глаз не для того, чтобы выглядеть круто; за повязкой он скрывал что-то уродливое и болезненное.
— Но это же в честь Слик Рика! 
— И он бы меня поддержал. У Слика-то действительно нет одного глаза. А у тебя оба на месте.
Джи-Мэн надул губы, но согласился снять свой новый аксессуар. Я чуть не сказал ему, что даже без повязки он бы с легкостью влился в толпу в Пандемониуме, столице Ада, но он наверняка и это бы счел за комплимент.

Глава 45
СОЗДАНИЕ РАБОЧИХ МЕСТ

Если бы кто-нибудь спросил меня, чем я займусь, если выберусь из Ада, то я вряд ли бы сказал «китайские пельмени и цыпленок с орехами», но так все и вышло.
Однако со второй попытки я бы ответил почти верно. Как только я добрался до своей квартиры, которая была все такой же тусклой и неуютной, я очень надолго залез в душ, а затем проспал четырнадцать часов подряд. Когда я проснулся, я был так рад тому, что я снова в Сан-Джудасе, в своем обычном (по крайней мере, недемоническом) теле, что я снова принял душ, громко спел несколько песен Дины Вашингтон, закончив свое исполнение отличной интерпретацией ее композиции «Don't Get Around Much Anymore», отчего сосед начал колотить мне в стену — у него явно отсутствовал музыкальный вкус. Я не обратил внимания на его критику. Не поймите меня неправильно: мое сердце было полно новых шрамов, которые никогда не затянутся, а кошмары мне будут сниться еще лет сто, но жизнь наконец-то шла так, как надо мне. Я не был таким уж идиотом, чтобы поверить в честный обмен пера на Каз — только не с этим лживым и ненормальным демоном-убийцей Элигором, но я понимал, что у каждого из нас есть то, что нужно другому, а это для начала уже было неплохо.
Я дозвонился до Валд Кредит и медленно начал пробираться вверх, бросаясь именами и сочиняя на ходу, пока меня не связали с самой личной ассистенткой Элигора. У нее был британский акцент, и это напомнило мне о Каз и заставило мое сердце биться с еще большим нетерпением.
— Кто вы такой? — слишком резко, как мне показалось, спросила она.
— Бобби Доллар. Ваш босс знает меня.
— Правда? Я никогда о вас не слышала.
Она будто бы пыталась выгнать меня отсюда ко всем чертям. Что ж, несколько недель назад это могло сработать, но не сейчас — не с ангелом, который прошел через Ад. Я все думал, стала бы она вести себя по-другому, если бы знала, что именно я выстрелил ее предшественнице в лицо и помог ей покинуть здание через окно сорокового этажа. Может, тогда она была бы мне благодарна за то, что это рабочее место так внезапно освободилось.
— Ваше мнение меня не интересует, — сказал я. — Просто скажите своему боссу. Передайте, что я вернулся и готов совершить обмен.
Она усмехнулась, явно не впечатленная моей речью, но на мгновение замолчала. Возможно, даже решила уделить мне внимание.
— Ладно, обмен. Поняла.
— Да, скажите ему, чтобы выбрал время, а я выберу место. Милое, удобное и повыше.
— Замечательно. Я все передам.
И она повесила трубку. Повесила трубку! Какая-то чертова ассистентка вот так себя ведет с коллегами и посетителями Элигора! Конечно, ее босс не так давно поджаривал все мои нервы на костре: учитывая это, она была не так уж груба. Я даже подумал, что это могла оказаться та самая секретарша, которую я убил, только в новом теле (и с британским акцентом для пущего эффекта).
Теперь мне надо было найти место для обмена. Даже если Элигор действительно собирался провести честную сделку (в чем я сомневался), мне все равно требовалась помощь.

Я оставил сообщение Сэму на телефоне, номер которого он мне дал, а затем продолжил разбираться с остальными задачами, помеченными «после Ада». Я отправился в «Циркуль», чтобы повидать своих друзей-ангелов и рассказать безумные истории о том, где я был последние три недели. (Ага. Оказалось, меня не было всего три недели. Как я и говорил, в Аду время идет по-другому. За двадцать с лишним дней можно испытать несчастий на целую жизнь.) Пролежав так долго в кладовке, я стал ужасно бледным — получил «обратный загар», поэтому я сказал всем, что ездил к другу в Сиэтл. Моника, которая, не считая Сэма, знала меня лучше всех, отнеслась к этому вымыслу с должным презрением, но она не давила на меня, пытаясь узнать больше деталей. Возможно, она предположила, что я кем-то увлекся. Я как раз хотел задать ей несколько вопросов и подождал, пока мы не останемся за столиком вдвоем — Юный Элвис и Тедди Небраска занялись армрестлингом за барной стойкой, а все остальные над ними смеялись.
— Что с Уолтером Сандерсом? — спросил я. — О нем что-нибудь слышно?
Я знал, что никто ничего не слышал, потому что мне было известно, где он находится — служит счетоводом на «Ворчливой стерве» , бороздя моря Ада и распространяя слово Возвышенных, но мне было любопытно, что все думают об его исчезновении.
Надо отдать Монике должное: она выглядела обеспокоенной.
— Нет, ничего не слышно. Я спрашивала у Упрямого Осла, но он говорит, что его вроде бы перевели куда-то. Узнать информацию сверху просто чертовски трудно.
— Воистину.
Это напомнило мне о том, что я обязательно должен поговорить с Темюэлем в ближайшее время. Архангел заслуживал хотя бы подкорректированного отчета о том, что со мной произошло, ведь именно он помог мне попасть туда (и обратно), а мне надо было задать ему пару вопросов.
— Ну а ты, малыш, как у тебя дела?
Я просто хотел проявить нежность. Моника и я, мы через многое прошли вместе, и если большую часть времени я пытался улизнуть от нормальных отношений — что ж, это не ее вина. Но как только я спросил это, ее взгляд стал странным и даже немного виноватым.
— Вроде нормально. Почему ты спрашиваешь? В смысле, ты же обычно это не спрашиваешь, Бобби.
— Извини. Не хотел нарушать правила…
Я не закончил свою мысль, потому что в тот самый момент, ко всеобщему удивлению (и к еще большему моему), дверь «Циркуля» распахнулась и внутрь вошел мой старый добрый друг Сэм Райли. Я чуть не упал со стула.
Моника вскочила и кинулась обнимать его. Вскоре уже все ангелы в баре облепили его, как пчелы. Сэм смеялся и пожимал руки, даже не сопротивлялся объятиям и поцелуям, что не было на него похоже. Наконец он крикнул Чико, чтобы тот принес ему имбирный эль, и устроился у бара, пока остальные заваливали его вопросами.
Бармен Чико был почти так же удивлен его приходу, как и я, словно он знал о нынешнем статусе Сэма, но Чико держал язык за зубами и продолжал наливать имбирный эль. Насколько я знал, кроме меня только Клэренс знал, что Сэма официально считали Предателем Всего Рая, но я все равно был настолько изумлен, что не находил слов. Что же он намеревался делать? Может, каким-то образом заставить наше начальство раскрыть карты?
Я не решался подойти к Сэму, пока он рассказывал какие-то небылицы Всему тошнотворному хору, намекая, что он тайно работает над какой-то суперсекретной миссией (что вызвало вопрос о том, зачем он пришел сюда, в людный бар, но никто об этом не подумал). Совершенно не беспокоясь о своей безопасности, мой друг просидел в «Циркуле» почти целый час, отвечая на вопросы (или, честно говоря, притворяясь, что отвечает — на самом деле он бесстыдно врал), и вел себя практически как старый добрый Сэммариэль, по которому все так скучали. В конце своего представления он наконец прошел сквозь толпу и направился ко мне, похлопал меня по плечу своей огромной рукой и предложил отправиться куда-нибудь на поздний перекус.
Посетители «Циркуля» выстроились перед Сэмом, чтобы попрощаться, словно он был членом королевской семьи, совершающим визит. Они заставили его дать слово больше не пропадать и напомнили о парочке предстоящих событий, в которых в прежние времена он обязательно участвовал. Сэм посмеялся и пообещал, что постарается присутствовать на каждом из них. Это тоже было враньем, но, думаю, большинство ангелов это и так знали. Они, может, и не предполагали, какая причина за этим кроется, но все в Сэме намекало на то, что он решил двигаться дальше и заскочил к нам лишь ненадолго.
Как только мы оказались на улице, я тут же накинулся на него:
— Что ты здесь делаешь , дружище? Серьезно? Ты собираешься разгуливать повсюду так, будто ничего не случилось? А что, если бы Клэренс был в баре? Он бы снова попытался арестовать тебя.
— Я знал, что его там нет. А что до всей этой показухи, ну, считай это частью плана по озадачиванию нашего начальства.
— Что ты имеешь в виду под «нашим начальством»? Ты же в списке главных врагов, не забыл?
Сэм посмотрел по сторонам Мэйн-Стрит.
— Знаешь, я ведь не врал, что хочу есть. Просто умираю от голода. Что плохо в жизни вне смертного тела, так это жуткая тоска по еде. Тот корейский ресторанчик на углу испанского квартала еще работает?
— Пи-Бим-Боп? Думаю, да.
Мы пошли туда и увидели, что у входа выстроилась целая толпа неформалов, но ждать пришлось недолго, хотя это и был вечер пятницы. Я снова открыл все прелести пива после возвращения сами-знаете-откуда — именно о нем я думал все время, представлял себе, как прекрасен вкус холодного пива, а не странного питья из корнеплодов, которое подают в Аду. От адского пива надраться можно еще быстрее, чем от земного, но освежало оно не лучше, чем теплая вода из ванны, в которой только что лежал противный толстяк.
Я заказал порцию блюда, в честь которого назван ресторан — рис с кусочками мяса и яичницей. Сэм, как обычно, заказал какой-то непонятный суп, за которым последовало несколько острых закусок, и мы почти полностью сконцентрировались на еде и напитках — у Сэма был чай. Начав поглощать второй бокал пива, я наконец почувствовал, что готов к разговору, так что я начал со встречи с Темюэлем в Музее Промышленности, а затем выдал ему все остальное — правда, в сокращенной версии, иначе мой рассказ занял бы несколько дней.
— Что ж, Бобби, не хочу тебя расстраивать своим «Я же говорил тебе», так что вместо этого скажу — ну ты и придурок. — Он покачал головой. — Я же пытался отговорить тебя от этого.
— Ну да. И ты должен признать, как мне пришлось потрудиться, чтобы проигнорировать твои слова. — Я наклонился и жестом показал, чтобы принести еще одно «Саппоро». Мы были одними из немногих посетителей, которые оставались в ресторане — стрелки часов уже понемногу приближались к двенадцати, — но я все равно подался вперед и стал говорить тише. — Я расскажу тебе кое-что, дружище Сэмми. — Я явно ощущал действие всего выпитого пива. Пока я поглощал пойло в Преисподней и перерабатывал его почками тела демона, мое земное тело ощутимо отвыкло от алкоголя. — Да, может, это и было глупо, но не это сейчас меня волнует. А все устройство в целом. Ад. Рай. Если бы ты только это увидел. Это было ужасно, но все они живы, Сэм. Они что-то делали, составляли планы, боролись за существование. Черт, в каком-то смысле это ничем не отличается от Сан-Джудаса.
— Не могу с тобой не согласиться, а я-то был только в Джуде.
— Я не шучу.
Сэм улыбнулся.
— Знаю, что не шутишь. И знаю, что завтра утром ты будешь думать, что рассказывал мне что-то очень важное, Бобби. Но когда все пиво выльется из твоего организма, вспомни мои слова: я уже разобрался во всем этом дерьме.
— Что?
— Как ты думаешь, почему я распрощался с моей родной корпорацией? Почему я живу в изгнании, обитая в дыре в реальности, которую и Рай, и Ад были бы рады превратить в эфир, если бы знали, где она находится? Потому что я больше не могу терпеть все это дерьмо. Как знать, может, наши боссы и правы. — Он нахмурился. — Может, все, что они рассказывают нам — правда, и может, эта жуткая мерзость — единственный способ, которым Добро может победить Зло. Может, прекратив холодную войну, я только что подписал приговор тебе и всем своим друзьям, и вы не спасетесь, когда настанет конец света, и мертвые восстанут из могил, — казалось, он раскраснелся, как будто пил что-то еще помимо рисового чая, но мгновение спустя я понял, что причина в другом — в его глубочайшей ярости. — Но знаешь что? Я просто больше не мог. Поддерживать устрой, в который не верил. И если ты когда-нибудь почувствуешь то же самое, Бобби… ну, просто дай мне знать.
Я уставился на него. Было странно видеть Сэма таким. Я знал о его переменах, о том, что он решил действовать по своим принципам и присоединиться к Третьему пути — черт возьми, в ту ночь в Парке Шорлайн он тыкал всем этим прямо мне в нос, — но где-то глубоко внутри я не позволял себе поверить во все это, я думал, что вся эта небесная политика для него — лишь забава, как для поп-певца, который внезапно решил обратиться к народным мотивам. Однако это все же была не забава. И если хорошо это обдумать, то все начинало становиться на свои места.
Я не мог позволить себе слишком долгие раздумья.
— Да, но мне нужно от тебя нечто более определенное, приятель. — Я взял счет и просмотрел его, затем положил сверху пару двадцаток и десятку и вернул его на маленький поднос. — Все верно, я плачу. Поэтому тебе придется отработать свой ужин. Мне нужно место для проведения обмена. Есть идеи?
— Обмена с Элигором? — Он покачал головой. — Конечно, с Элигором. Верно, — рисовым чаем он рисовал кружочки на столе, пока думал. — Я бы посоветовал из расчетов безопасности выбрать людное место, но чем больше я над этим размышляю, тем больше сомневаюсь.
— Почему?
— Потому что тебя может кто-то узнать. Ты и так уже ходишь по краю пропасти. Всего один отчет о том, что ты встречался с Всадником Элигором, и начальством направит тебя на Тщательную проверку.
Другими словами, мою душу разберут на части Наладчики, частичка за частичкой, и все, что я когда-либо чувствовал, думал, говорил или делал, будет представлено Эфорату, одним из членов которого был мой заклятый и смертельный враг. По слухам, эти Райские исследователи также доскональны в своей работе, как мучители из Ада, но немного более утонченны.
— Ну а где тогда?
— Не знаю. Я придумаю что-нибудь и позвоню тебе. Пока я в городе, мне надо заняться кое-какими делами, но я буду думать об этом.
— Делами?
— Блин, Бобби, ты не единственный мой друг в реальном мире, ты же знаешь. — Он достал зубочистку из стаканчика на барной стойке. — Конечно, никто, кроме тебя, не пойдет в корейский ресторан в одиннадцать вечера, так что я обязательно придумаю место для обмена, которое повысит твои шансы на спасение. Но думаю, я лучше пойду вместе с тобой на это маленькое дельце.
Я допил пиво и догнал Сэма в дверях.
— Последние пару раз, когда ты помогал мне, мы оба чуть не умерли. И чуть не умерли отвратительным образом , кстати говоря. В следующий раз нельзя оплошать.
Он стукнулся со мной воображаемым бокалом.
— Смятение в стан наших врагов, дружище!
— Ага.
Я вышел вслед за ним, но он жестом преградил мне путь.
— За меня не волнуйся, — сказал он. — Как я и говорил, мне сегодня еще предстоят другие дела. Я позвоню тебе. Завтра, не позже.
Я смотрел ему вслед — он ссутулил свои огромные плечи и засунул руки в карманы. Стало холодно, непривычно для июльской ночи, и я задумался, пойти мне назад в «Циркуль» или же отправиться домой, когда сзади послышалось чье-то легкое покашливание.
Я повернулся. В ярком свете витрины корейского ресторанчика стояла женщина, незнакомка, похожая на латиноамериканку. Она протянула мне руку, и я увидел, что в ней она держит жалкий букетик гвоздик, перевязанный резинкой.
— Нет, спасибо, — сказал я на автомате, но тут же понял, что было глупо ходить по улицам ночью, сняв защиту. Осознав это, я сразу же подумал, что где-то уже видел эту женщину, только не в женском обличье. Что-то в ее лице показалось знакомым, но я никак не мог узнать ее.
— Не хочешь купить цветы у милой старушки, Бобби? — Она улыбнулась, показывая работу стоматолога из настоящего мексиканского захолустья. — Как насчет прогулки?
Я уже засунул руку в пальто, нащупывая свой «FN», когда понял, кто передо мной.
— Темюэль? — прошептал я. — Это ты?
Архангел кивнул и поправил свою шаль.
— И я действительно не прочь немного прогуляться.

Глава 46
САМЫЙ ЗАБАВНЫЙ ИЗ ИЗВЕСТНЫХ МНЕ РАСИСТОВ

Время шло к полуночи, но в Камино Риэл людей было по-прежнему полно. Мы двинулись на юг, мимо клубов и винных магазинов в смешанном районе, который образовался между испанским кварталом и богатыми, практически закрытыми от людских глаз улицами района Атертон. Мы прошли еще несколько кварталов, но, казалось, Темюэль не спешил начинать разговор.
Тем временем я всеми силами старался понять, какова позиция архангела по отношению ко мне. Кое о чем я точно собирался ему рассказать, включая те моменты, как я передал его сообщение в Аду и к чему это привело. Я думал, что стоит упомянуть еще о некоторых вещах, но с осторожностью — например, о том, что Уолтер Сандерс теперь стал бухгалтером на пиратском корабле религиозных проповедников в Аду. Но были и другие темы, которые мне не очень хотелось обсуждать: конечно, одной из них была Каз, но не только. Я не горел желанием обсуждать «улыбающегося убийцу» и в особенности тот факт, что, по моему мнению, маленького сумасшедшего монстра подослала Энаита, высокопоставленный ангел, которая стоит даже выше самого Темюэля.
Хотелось бы мне когда-нибудь поговорить с кем-то, у кого нет секретов или в чьих словах не прячется подтекст, просто чтобы узнать, каково это. Готов поспорить, это весело. Как минимум, это не так утомительно, чем все те разговоры, которые приходится вести мне.
Возможно, это было всего лишь совпадение, но когда мы проходили мимо Епископальной церкви, Темюэль наконец заговорил. Внутри горел свет, но перед входом стоял грузовичок службы уборки, а изнутри доносился шум работающего пылесоса, так что я подумал, что сейчас церковь открыли именно для этого, а не для принятия поздних посетителей с духовным кризисом.
— Я рад снова тебя видеть, Бобби, — сказал Темюэль. — Я беспокоился за тебя.
— Спасибо. Я за себя тоже беспокоился.
— Ты смог передать мое сообщение?
— В общем-то, да.
Я рассказал ему все о моих приключениях с Рипрашем — ну то есть почти все: я пока не упоминал Уолтера Сандерса и не вдавался в детали о своем собственном маршруте до и после передачи сообщения Темюэля, но я был странным образом тронут Возвышенными и чувствовал, что он должен об этом знать.
— Правильно ли я понял, что ты и сам побывал в том месте? — спросил я.
— Да, но я не могу об этом говорить. — Это было очень необычно — высший ангел не выдал мне правду, завернутую в туманные выражения из печений с предсказаниями. — Теперь позволь задать тебе вопрос, Бобби, по поводу идей этих Возвышенных. Думаешь, Рипраш сможет нести слово?
Я понятия не имел, была ли эта проповедническая работа проектом одного только Темюэля или же она являлась частью большего райского замысла, но я ответил ему так правдиво, как только мог.
— Система серьезно настроена против него и его слова, так что я бы сильно на это не рассчитывал. Но если кто-то и может заняться этим там внизу, то только Рипраш. Он силен как бык, намного умнее, чем большинство других, и у него невероятно доброе сердце для того, кто приговорен к вечным скитаниям в Аду.
Темюэль кивнул, затем посмотрел на свой телефон, что он сделал уже не раз.
— Ждешь звонка? — спросил я.
Он слегка усмехнулся.
— Я просто смотрю, нет ли сигнала от мобильных телефонов, сделанных специально для Рая. Один из них, похоже, совсем неподалеку.
Я не привык видеть эту сторону Темюэля. Это было словно заметить, как твой любимый дедуля превращается в Q из фильмов про Джеймса Бонда. И это лишь мои догадки, потому что собственного дедушку я знал не лучше, чем Александра Македонского.
— Думаешь, за тобой следят? — спросил я. — Наблюдают?
— Меня больше волнует вероятность наткнуться на кого-нибудь из твоих коллег.
Я посмотрел на него и постарался не засмеяться.
— Хм, но ты же выглядишь как леди, которая владеет винным погребком на углу. Как они тебя узнают?
Он посмотрел на меня с легким разочарованием, словно я провалил тест.
— Осторожность никогда не помешает.
Я понял, что, кроме того визита в Ад и этой, уже второй, встречи со мной вне Рая, Мул не так уж часто выбирался с небес.
— Хорошо. Тебе лучше знать. Но теперь мне надо кое о чем с тобой поговорить.
Я вкратце рассказал ему, как встретил в Аду Уолтера Сандерса. Темюэль слушал меня молча, лишь спросил, помнил ли Уолтер, которого он называл его ангельским именем — Ватриэль, что-нибудь о своем переходе из ангельской адвокатуры в адскую бухгалтерию.
— В общем-то, ничего.
Конечно, я опустил детали о моих встречах с «улыбающимся убийцей» и подозрениях по поводу Энаиты, что было немалой частью рассказа. Шансы на то, что Темюэль окажется на моей стороне, были достаточно высоки — ведь простому архангелу связываться с Адом позволено не больше, чем мне, так что у него наверняка имелись секреты от нашего начальства, — но ангельские отношения были не слишком понятными мне и в лучшие времена, и неудивительно, что теперь в них вовсе нельзя было разобраться.
— Все это как-то таинственно. Насколько я понимаю, кто-то пытался убить меня с помощью ножа прямо на улице у «Циркуля», но вместо этого зарезали Уолтера. И вдруг после этого Уолтер оказывается в Аду и ничего не помнит.
— Когда это случилось, Ватриэль беседовал с тобой, — проницательно отметил Темюэль. — Возможно, кто-то пытался отправить туда тебя.
Именно так я в принципе и предполагал — до тех пор, пока Уолтер не рассказал мне о своем последнем воспоминании, о нежном ангельском голосе, спрашивающем его про Бобби Доллара. Первое нападение могло и правда быть связано со мной, но теперь я был уверен, что мишенью был Уолтер. Опять же, я утаил это от Темюэля. Черт, как же это раздражает — свободно общаться с одним из высших ангелов, но не иметь возможности использовать это в своих интересах! И все же те, кто знают меня, были бы рады тому, что что-то сдерживает меня от необдуманных поступков, и я действительно пытался научиться держать рот на замке, навострив уши и широко открыв глаза.
— Ну и, после всего случившегося, к чему мы с этим пришли? — спросил я, сменяя тему.
Темюэль отвел взгляд от телефона и осмотрелся.
— Думаю, подходим к Оуквуд Роуд.
— Нет, я имею в виду, к чему мы пришли? Это просто безумие, а ведь мы еще многого даже не обсуждаем, например, откуда ты знаешь то, что знаешь, и почему я вообще туда отправился.
— Я доверяю тебе, Бобби. И надеюсь, что ты доверяешь мне.
— Конечно.
Я никому не доверял.
— Хорошо. — Он взял меня под руку. Мы пошли дальше, я и маленькая латиноамериканская леди с невидимым нимбом. — Думаю, сейчас надо все оставить как есть, — начал Темюэль, но тут рядом с нами появилась машина, которая со скрипом остановилась.
В этот раз я уже успел наполовину достать свой бельгийский пистолет из кармана пальто, когда узнал машину — винтажный синий «Камаро»; затем я разглядел высунувшегося водителя и его сумасшедшую огромную прическу, завершавшую образ.
— Эй, Бобби! — крикнул Юный Элвис. — С кем гуляешь?
Он нажал на газ, и двигатель загрохотал, как катер богатого наркодилера. Даже мне пришлось признать, что это была красивая машина, особенно с ее двойными гоночными полосами на капоте. Юный Элвис, может, и туповат, но это единственный ангел, который разбирается в машинах.
— Какого хрена ты делаешь в этой части света? — спросил я, осторожно отходя от Темюэля.
Юный Элвис с головы до ног осмотрел человеческую маскировку архангела и изумленно посмотрел на меня.
— Серьезно, Доллар, — сказал он, когда я подошел к обочине, — ты что, встречаешься со своей кухаркой?
— Ты самый забавный из известных мне расистов. — Я наклонился к открытому окну машины. — У тебя тут клиент?
— Только что закончил с одним. Неплохой парень. Упал с крыши. Все соседи рыдают. А ты что тут делаешь? И серьезно, кто это с тобой?
— Эта женщина? Она просто несчастная бездомная, которая со мной заговорила.
— Правда? — усмехнулся Юный Элвис. — И ты не приставал к ней? Вы как будто очень близки.
Обычно, когда он становился таким надоедливым, я принимался объяснять ему, почему он будет лучшим кандидатом на премию «Самый главный придурок Рая», но сейчас я просто хотел, чтобы он ушел.
— Да, вроде того. Я напомнил ей о ее сыне, она так сказала. Я просто веду себя вежливо . Можешь прочитать об этом в нашем основном руководстве. Думаю, именно так и должны вести себя ангелы.
— Если речь об ангелах-слабаках, то возможно. — Он поправил свою впечатляющую челку и прибавил оборотов, готовый сорваться с места. — Ну, не хотел мешать твоим добрым делам. Я расскажу всем в «Циркуле», что какое-то время мы тебя не увидим, потому что ты занят обслуживанием бедных, толстых и озабоченных.
Машина с ревом укатила, а Элвис махал мне рукой. Честно говоря, он не так уж плох, как может показаться. Ну, на самом деле в нем мало хорошего, но он не специально ведет себя как идиот, это просто Господь создал его таким.
Вернувшись к Темюэлю, я заметил, что он явно занервничал. Он сказал мне, что мы вскоре поговорим еще и что мы не должны обсуждать ничего в Раю — только здесь и только когда никто нас не слышит. И затем он просто ушел, не попрощавшись.

Только когда я вернулся домой, я понял, что все это время мой телефон был выключен. Пришло голосовое сообщение от Сэма с предложением, где устроить обмен с Элигором. Как только я его послушал, телефон снова зазвонил. Номер не определялся, поэтому я ответил:
— Да, я получил твое сообщение.
— Это впечатляет, — отозвался Элигор, Великий Герцог Ада. — Особенно учитывая то, что я тебе его не оставлял. Ты достал то, что мне нужно?
Я не мог вымолвить ни слова. Когда я в последний раз слышал этот голос, тот, кому он принадлежит, только что закончил все мыслимые и немыслимые пытки надо мной, после чего мне пришлось через весь Ад удирать от Нилока и его адских церберов. Неудивительно, что мое сердце застучало сильнее, и где-то в горле я почувствовал привкус крови.
— Да, у меня есть то, что тебе нужно. Я уже сказал это твоей секретарше. Когда ты хочешь встретиться?
— Сколько сейчас, час ночи? Увидимся через час. Только скажи где.
— Через час? — Я безумно хотел забрать у него Каз, но все же не знал, успею ли за это время связаться с Сэмом, а без него я не мог достать перо. — Это не так уж просто.
— Правда? Я думал, ты поторопишься достать свой… — он сделал эффектную паузу, — свой товар. — Он засмеялся. Я ужасно хотел засунуть кулак в телефон и врезать ему. — Что ж, тебе решать, Доллар, если желаешь подождать…
— Уже неважно. Я успею. Встретимся на верхнем этаже здания парковки напротив Сорокового пирса. Это рядом…
— Рядом с паромной переправой, да, я знаю. Буду ждать. Чао!
Да, знаю, я позволил себя поторопить, но моя подготовка действительно заключалась лишь в том, чтобы найти Сэма. Видите ли, я думал, если Элигор сочтет, что превосходство на его стороне, то это упростит для меня ситуацию.
Что вы там говорите? Превосходство и правда на стороне Элигора, а я лишь чертов идиот, который позволил поторопить себя? Простите, не расслышал. Поговорим чуть позже, когда я не буду так усиленно вас игнорировать.
К моему огромному облегчению, Сэм взял трубку, как только я позвонил ему, и он по-прежнему находился на этой стороне реальности, так что мне не пришлось переносить встречу. Он пообещал прийти.
— Ты действительно уверен, что Сороковой пирс подойдет? — спросил я.
— Как в чем-то подобном вообще можно быть уверенным? Но я думаю, это лучший вариант. Просто не забивай себе ничем голову. Увидимся на парковке возле закусочной Уимпи Стимерс без десяти два.
— Договорились, — сказал я и повесил трубку.
Я так волновался, что захотел в туалет. Что за мастерское создание человек, тоже мне. Мозги слишком большие, мочевой пузырь слишком маленький, и только самые скучные из представителей рода живут вечно.
Но прежде чем я отправился в туалет, я наполнил карманы обоймами, полными серебряных пуль, — на тот случай, если дела при обмене пойдут неважно. Конечно, вряд ли они помогут мне в схватке с самим Великим Герцогом. Если с обменом и правда будет хреново, я смогу спастись только в том случае, если Элигор начнет надо мной смеяться, да так сильно, что заработает себе грыжу.
И все же оставался крохотный и маловероятный шанс на то, что все сработает и через пару часов я приведу Каз к себе домой.
Помнится, я жалел, что не успел прибраться в квартире.

Глава 47
ПОЧТИ У БЕРЕГА

Когда я добрался до Уимпи Стимерс, культового заведения в стареньком серебристом вагончике на Пэрэйд-стрит, где готовили гамбургеры, Сэм как раз вышел из него с полным пакетом маленьких бургеров. Еда меня не так уж беспокоила — в конце концов, и ангелам приходилось питаться, по крайней мере, на Земле, — но он привел с собой Младшего Ангела Клэренса, что серьезно меня волновало.
— Да ладно! Неужели все болтают друг с другом у меня за спиной?
Клэренс слегка улыбнулся, но при этом удостоил меня смущенным взглядом.
— Все верно, Бобби.
— Прошу прощения, что я все так усложняю, — обратился я к Сэму, — но разве он,  — я показал на Клэренса, — не пытался арестовать тебя?  И разве он все еще не должен этого сделать?
— Бобби, хватит делить все только на белое и черное, — Сэм достал из пакета бургер размером с пирожок и практически проглотил его. — Да, в других обстоятельствах наш друг счел бы своей обязанностью сдать меня вышестоящим ангелам, моему бывшему начальству. — Он облизал пальцы, а потом вытер их о брюки. Я терпеть не мог, когда он это делал. Из-за этого все собаки его преследовали. — Но как и любой разумный ангел, он способен понять, когда изменившиеся обстоятельства требуют большей уступчивости. 
— Он пытается сказать, что я пришел ради тебя, Бобби, — сказал Клэренс так искренне, словно подводил итоги школьного собрания. — Мне не важно, что ты сделал — ты по-прежнему ангел, и мы все еще на одной стороне. Я не позволю какому-то выскочке с вилами так просто разделаться с тобой.
Я простонал:
— Боже, Сэм, он разговаривает прямо твоими словами! И это хреново. — Меня не так уж волновала возможность попасть в драку: малыш Клэренс наверняка неплохо справится. Он прошел подготовку и довольно неплохо стреляет. Но что будет делать Клэренс потом, если мы переживем эту ночь? — Я не могу так рисковать, Младший, прости, — наконец сказал я. — Не могу тебя взять. И не могу рисковать тем, что ты слишком многое узнаешь о моих личных делах.
— Почему? Мне и так уже почти все известно, — сказал он. — В смысле, я знаю про твою девушку из Ада. Я знал это уже давно и никому не говорил, так в чем же проблема сейчас?
— Ты знаешь?  — Я повернулся к Сэму. Я чувствовал, что вена на моем виске пульсирует так, словно готова лопнуть и облить всех фонтаном крови. — Он знает? 
— Меня винить не в чем, — ответил мой лучший друг, поглощая очередной маленький бургер. — Дружище, это очень вкусно. Он уже знал про Каз. Я тут ни при чем.
— Вот именно, Бобби, — сказал малыш Клэренс. — Чему я должен был поверить? Что ты оставил свое тело на три недели и отправился на каникулы в Пуэрто-Вальярта? Или куда ты там сказал? В Сиэтл? Да, чувак — Музей Джими Хендрикса и башня Спейс-Нидл! 
Я сердито посмотрел на него и шутить не собирался.
— Ты нравился мне больше, когда был сельским идиотом. Ладно, думаю, ты можешь остаться. И, думаю, я этому рад. Но шутить тебе нельзя. 
Кажется, наказание его не слишком напугало.
— Хорошо, Бобби. Как скажешь.
Время близилось к двум, когда мы шли вдоль Пэрэйд к Сороковому пирсу. Я рассказал им, что, по моему мнению, может произойти и что от них требовалось сделать, в зависимости от того, как будет развиваться ситуация — ожидаемо или не очень. Мы дошли до здания парковки напротив пирса и увидели, что цепь, которую обычно натягивают перед входом на ночь, перерезана и валяется на земле двумя запутанными клубками, словно парочка очень грустных змей.
Ночь была прохладной, и ветер с гавани делал ее более похожей на февральскую, чем на июльскую, но я надеялся, что мерзнуть нам не придется. Тихо разговаривая, но никак более не пытаясь выдать наше прибытие, мы добрались до верхнего этажа. В дальнем углу, возле длинной черной машины Кеннета Валда — броня уровня работы Орбана, не сомневаюсь — виднелись две фигуры. Черт, да могло оказаться, что именно этот древний венгерский ублюдок поработал над автомобилем Валда, откуда мне знать.
Один из них был очень высоким, а вторым оказался сам Элигор. Мне пришлось подавить внезапный прилив гнева и паники. Где Каз? Она в машине? Он вообще привез ее?
Напарник Элигора отличался не только огромным ростом, он и выглядел достаточно странно: при росте выше двух метров и мускулистом теле его руки и ноги казались слишком большими по сравнению с остальным телом, а голова была слишком маленькой, от чего он походил (я, правда, не могу по-другому это выразить) на гигантскую булавку. Но глаза с этой покатой головы смотрели ясно и проницательно, и я был вполне уверен, что в этих руках размером с тарелку таилась соответствующая их виду сила.
— Господин Доллар. — Элигор был в обличье Кеннета Валда. Он надел свой лучший костюм для летнего отдыха, словно собирался поплавать на яхте вместе со своими старыми друзьями из колледжа. Он посмотрел на Сэма, задержав свой взгляд достаточно долго, чтобы дать понять, что он его узнал, затем мимоходом взглянул на Клэренса, прежде чем повернуться ко мне. — И вот мы встретились снова. Поздравляю с удачным побегом! Кстати, тебе передают благодарности все те, кто находил Комиссара Нилока ужасно занудным — его голове самое место во Внешнем ущелье. Дорога назад займет у него не меньше пары тысяч лет.
— Где Графиня? — Я сдерживался как мог, чтобы не перейти на крик.
Элигор покачал головой.
— Совсем не ценишь искусство ведения беседы. В этом и вся проблема твоей тактики крутого парня, Доллар, — лишь немногословные остроты и едкие замечания. Разве плохи Шерлок Холмс и Эркюль Пуаро? Уж эти герои умели связать пару слов. — Он поднял бровь, когда я издал непреднамеренное ворчание. — Что ж, ладно, если ты так настаиваешь. — Он махнул высокому парню. — Фиддлскрейп, он хочет увидеть Графиню. Будешь так любезен?
Телохранитель открыл заднюю дверь длинного автомобиля и наклонился. Он помог Каз выйти, хотя «помог» — это не совсем верное слово, если только рыбаки не «помогают» пойманной рыбе оказаться на борту лодки. В ее походке не осталось ничего грациозного, потому что ее руки были связаны за спиной. К тому же ее рот был заткнут кляпом. Я заставил себя сделать глубокий вдох, чтобы внезапно не пристрелить кого-нибудь.
— Теперь отпусти ее, и я отдам перо, — сказал я Великому Герцогу.
— Вот эту часть Сэм не особо хорошо объяснил, — зашептал Клэренс мне в ухо. — Зачем ему нужно перо?
— Заткнись, — посоветовал ему я. — Пусть она идет сюда, Элигор.
Элигор усмехнулся.
— О, нет-нет. Сначала перо, и затем, обещаю, ты заберешь эту женщину. Даю тебе слово.
— Прекрасно! Я так надеялся, что смогу получить клятвенное обещание от одной из больших шишек Ада, — сказал я. — Ведь это сразу завоюет мое доверие.
Но я знал, что он не сможет провести меня. У повелителей Ада странные отношения с правдой, и если вы достаточно умны, то сможете этим воспользоваться.
— Давай, Сэм. Достань его.
Сэм достал предмет, который называл перчаткой Бога, могущественную вещь, которую дал ему Кифа, когда Сэм впервые согласился работать на Третий путь. Я подумал, что это было чертовски иронично: перчатка, которую Энаита дала Сэму, снова меня выручит — это была единственная веселая мысль на тот момент. Что-то тонкое засияло в темном гараже, яркое, как дорожные огни, но при этом переливающееся разными цветами. Сэм просунул в него руку, потянулся в мой карман и достал перо. Клэренс открыл рот от удивления, настолько пораженный этой ангельской магией, что я был рад, что в то мгновение мне ничего от него не требовалось. Каз беспомощно смотрела на меня. Я пытался не утонуть в этом взгляде, но, даже замечая ее краем глаза, я уже чувствовал укол в сердце.
Элигор посмотрел на светящиеся пальцы Сэма.
— Ну и ну, ты неплохо постарался, Сэммариэль, прямо как трудолюбивая пчелка. Долориэль говорил, что ты такое умеешь, но я все равно ему не верил.
Сэм хмуро взглянул на него в ответ.
— Вы о многом не знаете, Ваша милость. Что мне делать с пером, Бобби?
— Передай его Клэренсу.
Малыш Клэренс взглянул на меня так, словно я вдруг обратился к нему на непонятном языке.
— Что? Почему мне?
— Чтобы ты подержал его, — ответил я и вытащил пистолет из кармана. — Потому что через пару секунд ситуация начнет осложняться. Бери его.
С широко раскрытыми от удивления глазами Клэренс забрал перо. Было видно, что одно только прикосновение к нему уже его беспокоит. Честно говоря, если бы вы увидели все это своими глазами, то тоже занервничали. Даже идиот бы понял, что это перо от могущественного ангела. Это было так… явно.
— А теперь, Сэм, иди проверь, все ли в порядке с Каз, — сказал я. Мы обсуждали этот ход, но от этого происходящее не становилось менее опасным. Я снял пистолет с предохранителя.
— Серьезно, Доллар, это меня обижает, — сказал Элигор, ухмыляясь. — Вы, райские существа, считаете честными только себя.
Я встретился взглядом с Каз, когда Сэм подошел к ней. Она казалась непривычно хмурой и безнадежной, но я надеялся, что скоро пойму, в чем причина. Сэм провел своей мерцающей рукой над ее головой и перед ее лицом, задержавшись на мгновение у корсажа ее короткого платья. Казалось, она смотрит на руку Сэма практически с ужасом.
— Она не реальна, Бобби, — Сэм убрал перчатку Бога в карман. — Это иллюзия.
Я прицелился Элигору в лицо. Я стоял метрах в пяти от него и был уверен, что смогу всадить как минимум две или три серебряные пули в его земное тело, прежде чем он доберется до меня — независимо от того, как быстро он будет двигаться. Это должно было хоть немного перевесить чашу весов в мою сторону, дать мне время решить, что делать дальше. Я заранее предполагал, что он затеет игру, поэтому не был слишком удивлен.
— Вот, значит, как все обстоит? Ты серьезно?
Элигор закатил глаза.
— О, ну хватит тебе. Просто немного позабавился. Вам, жителям облаков, нужно хоть немного взбодриться. — Он небрежно повел рукой, и иллюзорная Каз исчезла, а возле лимузина остался лишь один Фиддлскрейп. Внутри машины никого не было видно.
— Ты сказал, что хочешь совершить обмен, Элигор. Я пришел на честную сделку. Ну что, ты собираешься показать мне настоящую Графиню, или мне превратить твое лицо в кровавый кусок мяса? Это мой небольшой должок.
На долю секунды лицо Кеннета Валда дрогнуло и покрылось пеленой — будто стена воды срывается вниз с горной вершины. За этим виднелось нечто намного более страшное, маска его жуткой ярости, лохматая голова, покрытая змеевидными волосами, и пара извивающихся рогов — один длинный, а другой маленький и перекошенный, будто растаявший от жуткого пекла. Затем это отвратительное гневное лицо снова превратилось в ухмылку Валда.
— Серьезно, ангелочек? — спросил он. — Ты рискнешь навлечь на себя мой гнев?
Великий Герцог не подал никаких видимых сигналов, но я услышал, как Клэренс удивленно вскрикнул, когда Фиддлскрейп достал обрез из своего огромного рукава и переложил его в руку, а затем прицелился мне в голову. В его гигантской руке он выглядел, как маленький пистолет типа дерринджера. 
— Кончай это, или я прикончу тебя, — заявила гигантская булавка.
Щелчок. Щелк-щелк-щелк . Теперь Сэм и чересчур взволнованный Клэренс тоже достали свое оружие и взвели курки; оба навели пистолеты на Фиддлскрейпа. Получилось, что в этом крохотном тесном пространстве все достали свое оружие, кроме Элигора. Многое зависело от того, что предпримет Всадник. Я уставился на него.
— Ну? — спросил я.
— Что «ну»? — Элигор явно наслаждался происходящим, по крайней мере, так это выглядело. — Ты решил прикинуться Филипом Марлоу? Если так, то в завершение этого вечера ты станешь печальнее, но чуточку мудрее.
— Давай уже двинемся дальше, — сказал я. — Мне нужна Каз, и ты пообещал вернуть ее, когда мы были в Лошадиной плоти. Я хочу, чтобы ее освободили живой и здоровой, и никакой мести впоследствии, как ты и обещал. За это ты получишь перо. После вы с Кифой уже сможете договориться сами. Меня не интересует ваша дерьмовая политика.
— Хорошо, хорошо. Ну ты и нытик, знаешь ли. «Я хочу, я хочу…» И где они только откопали такого, как ты? — Элигор засунул руки в карманы и прикинулся, будто действительно все обдумывает. — Ладно, твоя взяла. И так слишком много времени потрачено.
Он наклонился в сторону, и вдруг там появилась «молния», точнее, ее адская версия — красное свечение, будто вертикально разрезавшее воздух. Он потянулся внутрь и достал еще другую Каз, тоже связанную и с заткнутым ртом, но если предыдущая была странно бездеятельной, то эта изо всех сил пыталась вырваться.
Элигор схватил ее за воротник и поднял на руке, словно она ничего не весила. Ее ноги дергались сантиметрах в пятнадцати от земли.
— Забирай эту стерву, — сказал он. — Она все равно только и делает, что все время жалуется.
— И на этот раз это действительно она? Ты клянешься властью Всевышнего?
Он снова закатил глаза, словно заскучавший подросток.
— Да, все именно так, как мы обговорили в Лошадиной плоти. Я показываю ее тебе, а ты отдаешь перо, не забыл? Это она, честно. Нет, как тебе будет угодно — я клянусь Тартарским Соглашением, властью Всевышнего и моим собственным существованием. Этого ты хотел, так ведь? Услышать клятву от одного из повелителей Ада? Тогда слушай внимательно: я клянусь всем перечисленным, что это действительно та самая женщина. 
Сэм не спеша провел перчаткой Бога над ее головой и грудью.
— Эта настоящая, Бобби.
Элигор опустил ее. Она едва не упала, но Сэм успел подхватить ее за локоть и помочь сохранить равновесие. Она подбежала ко мне, ее рот по-прежнему был заткнут кляпом, а руки связаны, но она бросилась ко мне. Я обнял ее одной рукой, чувствуя глубочайшее волнение, когда ощутил биение ее сердца так близко к своему.
— Отдай ему перо, — сказал я.
— Ты уверен?
Сэм смотрел на Элигора, который стоял, скрестив руки. Фиддлскрейп все еще держал нас на мушке, но уже не так рвался спустить курок, как несколькими мгновениями раньше.
— Да. Отдай ему.
Сэм протянул перо, но, будучи Сэмом, он остался стоять на том же месте, вынуждая Элигора сделать шаг вперед, чтобы взять его. Великий Герцог поместил перо меж пальцев, затем поднял его вверх к тусклым фонарям на потолке парковки.
— Это действительно красивая вещь, — сказал Всадник. — Невероятно особенная, если задуматься, что она олицетворяет: сотрудничество Рая и Ада. Жаль, что вы и все остальные недалекие людишки не придумали ничего лучше, кроме как шантажировать меня этим великим символом.
Я не собирался удостаивать эту чушь каким-либо ответом. Я сдерживался, стараясь сосредоточиться на изящной дрожащей женщине, которая прижималась ко мне. Она подняла глаза, в ее взгляде виднелась мольба. Я вытащил кляп, затем наклонился и поцеловал ее в щеку, едва коснувшись, и затем повернулся к Эли гору. Ее щека была соленой на вкус. Видимо, из-за слез.
— О, Бобби! — сказала она. В ее голосе не было ни капли радости.
— Что-нибудь еще? Какая-нибудь содержательная шуточка? Нет? Что ж, желаю приятного вечера тебе и твоим друзьям, Доллар.
Великий Герцог вернулся к своей огромной машине и забрался на заднее сиденье. Фиддлскрейп закрыл за ним дверь. Когда этот гигантский уродец забрался на водительское место и взревел мотором, я понял, что все это время двигатель оставался заведенным. Почему Элигор готовился так быстро уйти? Неужели он мог подумать, что я поведусь на его первую иллюзию?
Элигор опустил стекло.
— Думаю, мы еще с тобой увидимся, — сказал он, когда машина начала разворачиваться к выезду. — Так и происходит с надоедливыми людьми, ты сталкиваешься с ними снова и снова…
И его огромная машина уехала. Клэренс издал вздох облегчения — звучало это так, будто кто-то раздавил хомячка, — и присел на грязный бетонный пол парковки. Вероятно, все это было для него слишком. Но оно того стоило, потому что я сумел вернуть Каз.
Все это время я ждал, пока этот ублюдок уедет, чтобы крепко поцеловать ее, но прежде чем я к ней наклонился, я почувствовал, что моя рука стала влажной там, где я ее обнимал. Ко мне пришла безумная мысль, что она ранена, хотя никто так и не выстрелил, и я ужаснулся.
Она плакала, плакала сильнее, чем я когда-либо видел, ее слезы реками стекали по щекам. Затем ее лицо стало колебаться, словно я смотрел сквозь глубокие воды. Мгновение спустя все, что представляло собой Каз, исчезло, будто смыло водой, и теперь я смотрел в тусклые и туманные глаза Марморы, утонувшей секретарши из Дома Плоти.
— Мне… мне так жаль… Бобби… Доллар, — ее голос стал ее собственным, как и тело — худое, тонкое и слабое. Лужа у ее ног растекалась все больше с каждой секундой, пока я смотрел на нее глазами, полными беспомощного ужаса. — Она так… тревожится о тебе. — Она кашлянула, из ее рта вылетели пузырьки воздуха. — Мне жаль. Он заставил… обмануть тебя, — пробормотала она так быстро, что ее слова превратились в сплошное бульканье. — И мне жаль… себя тоже. Мне кажется, я могла бы… жить здесь… и быть счастливой, — ее голова наклонилась, и своими выпученными глазами она осматривала парковку, следы от шин на земле и пятна от выхлопов на стенах. Ее рот подернулся неуверенной, сияющей улыбкой. — Здесь… так… красиво… 
И затем она просто взорвалась фонтаном разноцветной воды, утекая меж моих пальцев на пол быстрыми ручейками. Вода потекла во все стороны, пока один из потоков не оказался у выхода, и тогда вся она направилась туда, на нижний уровень.

Глава 48
СОУЧАСТНИКИ, УКРЫВАЮЩИЕ ПРЕСТУПНИКА

Кто-то очень настойчиво колотил в мою дверь. Прямо барабанил. Казалось, каждый удар отражается в моей голове, будто в одном из тех видео замедленной съемки, где показывают, как яблоко разлетается на куски от выстрела. Я застонал и попытался нащупать свой пистолет на полу около кровати, затем схватил его и прижал к груди. Если стук в дверь не прекратится, я воспользуюсь оружием — либо выстрелю в того идиота за дверью, либо в самого себя, смотря в каком случае мои мучения закончатся быстрее. И чувствовал я себя так не потому, что находился в ужасном похмелье. В смысле, у меня было похмелье, просто дикое, но алкоголь и его последствия являлись лишь побочным эффектом моего состояния: мне на все было глубоко наплевать.
Бум, бум, бум. 
— Бобби! Открой дверь, или я ее вышибу! — это был Сэм.
— Пошел ты на хрен сотню раз за то, что так шумишь! — крикнул ему я, но от этого боль в голове только усилилась. Клянусь, даже по сравнению с недавней операцией по изъятию злобного интракуба из собственной головы это было очень больно. — Уходи, или я отстрелю тебе член.
— А этот, как его там звали, был прав — ты действительно придурочный нытик. Давай уже вставай и открой мне дверь.
Я понял, что если я нажму на курок в моем нынешнем, достаточно нетрезвом состоянии, то вряд ли смогу прицелиться так, чтобы выстрел оказался смертельным. Однако он издаст очень громкий БУМ прям возле моего уха. А затем Сэм продолжит стучать в дверь: БУМ БУМ ХРУСТЬ. Словно мои нервные окончания подожгут и начнут уничтожать отбойным молотком. Я пополз в сторону двери, застрял перед старым диваном, затем наконец поднялся на ноги и, шатаясь, пошел открывать этому шумному бессердечному ублюдку.
Пистолет все еще был у меня в руке. Сэм посмотрел вниз, изогнул бровь и сказал:
— Рад меня видеть?
— Заткнись. Не произноси больше ни слова. Заходи, если надо.
— Не могу. Я жду Клэренса. Он паркует машину.
— Клэренса? — Я опять застонал и двинулся к дивану. — Ты привел его сюда? И ты , черт возьми, Брут?  — одна только мысль о детских вопросах этого неунывающего новичка вызвала у меня тошноту. — Просто уходите. Оба. — Я закрыл глаза, желая поскорее умереть.
— Не выйдет. — Я почувствовал какой-то запах и снова открыл глаза. Сэм водил гигантской кружкой кофе прямо у меня под носом. — Выпей-ка это. Ты сидишь тут взаперти уже шесть дней, Бобби. Я знаю, как все плохо, но сдаваться нельзя.
Я засмеялся, но даже мне самому не понравилось, как звучал этот смех.
— Нельзя? Просто глянь на меня, детка, я покажу тебе мастер-класс полной капитуляции.
Клэренс ворвался в комнату, словно мастодонт в железных ботинках.
— Чувак, ну здесь и воняет! — было первое, что он сказал.
— И я рад тебя видеть, малыш.
Я отпил немного горячего кофе. Я понимал, что если проглочу его, значит, соглашусь прожить еще несколько часов, но я не спешил соглашаться на такую сделку. И все же вкус у него был приятный. Ну, по ощущениям горячий и похож на кофе. Как обычно.
— А теперь почему бы вам обоим не свалить отсюда на хрен?
— Потому что мы не собираемся позволить тебе упиться вусмерть, Бобби, — разъяснил Клэренс.
— Тогда вы опоздали. Потому что я уже мертв, не забыли? Ну, раз уж мы решили эту проблему, вам пора уматывать. Не пропадайте надолго. Встретиться в начале двадцать второго века будет самое то.
Сэм осматривал комнату.
— И это, мой юный друг Клэренс, отличный пример того, что творит жалость к себе самому. Это бросается в глаза, это слышится в его голосе, и, Господь не даст соврать, это даже имеет свой запах.
— Отвали, Сэм. Я серьезно.
— Мы понимаем, как ты расстроен, честное слово. Мы действительно понимаем.
Клэренс подошел поближе, ступая между пустыми бутылками и пакетами из-под еды осторожно, словно сапер. Я испугался, что он решит сесть возле меня и попытаться утешить, но он остановился в метре от меня, так что мне не пришлось стрелять ему в ногу или куда-то еще.
— Но не сдавайся, Бобби. Ты же знаешь, как говорится — лучше…
— Если следующими словами, которые вырвутся из твоего рта, малыш, будут «любить и Потерять», — перебил его я, — я врежу тебе по лицу так сильно, что твои глаза, уши и все остальные важные части спрячутся на затылке и больше никогда не вернутся. Никогда. И остаток своей ангельской жизни ты проведешь с внешностью Мистера Картофельной головы, которого кто-то уронил с очень высокого здания.
— Видишь! Ты все еще можешь шутить.
Я снова закрыл глаза.
— Я уже побывал в Аду. За что вы так со мной?
— Мы должны вытащить тебя отсюда, — сказал Клэренс. — Тебе надо привести себя в порядок. Подышать свежим воздухом.
— Что мне действительно нужно — что ж, вы поймете это, когда увидите, что криками делу не помочь.
Клэренс вздохнул и закатил глаза.
— Сэм, сможешь достучаться до него?
Сэм засмеялся.
— Черт, да он никогда меня не слушает. Он бы не оказался в этой ситуации, если бы послушал меня.
— Что ты под этим имеешь в виду? — Я по-прежнему сидел с закрытыми глазами. Я еще не перестал надеяться, что эти люди, громко разговаривающие в моей квартире, были всего лишь одним из череды моих кошмаров. — Серьезно, ты даешь худшие советы со времен того, как Линкольну подсказали сходить в театр в день его кончины.
— Это старая шутка, жалкий ты пьяница. — Он повернулся к новичку. — Сразу видно, когда он начинает оживляться — думает, что снова может всех насмешить. Но ему этого знать пока не надо, иначе он запаникует. В душ его.
Жаль, я забыл заплатить за коммунальные услуги. Тогда бы из крана текла горячая вода.

Мы пошли в «Устрицы Билла» на берегу.
Я, вообще-то, не собирался оживать так быстро, но пару дней назад у меня закончилась содовая, а сочетание чистого алкоголя и остатков замороженного фастфуда меня просто убивало. Я не смог найти свою машину и начал смешивать водку с вишневым сиропом. Я намешивал «Белый русский» со сливками, расфасованными под кофе. После всего этого я был более чем готов выпить пару чего-нибудь, смешанного профессиональным барменом. (Вообще-то, это выражение преувеличивает навыки работников в «Устрицах Билла». И бармен, и повар, вероятно, приходятся Биллу либо родственниками, либо приятелями по тюрьме, и оба они уделяют обслуживанию ровно столько сил, чтобы случайно не убить какого-нибудь посетителя. Плюсом было то, что в «Устрицах» стоял музыкальный автомат, полный мучительных поп-песен семидесятых и восьмидесятых.)
Отмывшись и выйдя из дома, я уже сделал большой шаг вперед, но, если я собирался жить, надо было найти ради чего, что означало, обнаружить что-то, достойное жизни в себе . Чаша весов с моими неудачами была впечатляющих размеров, а на противоположную сторону я мог поставить только Гоба. Я не сделал ничего геройского — не вытащил малыша из Ада, но, по крайней мере, помог ему выбраться из жуткой ситуации и оказаться в более приемлемом обществе Рипраша. А это уже что-то. Да, Бобби Доллар, полу-мини-квазигерой.
Как только я пытался вспомнить свои хорошие дела, тут же меня окружали призраки моих неудач. Самым последним и крупным провалом, конечно, была Каз. Сама мысль о ней прожигала радиоактивную дыру в моих мыслях — я не мог ее игнорировать, но должен был держаться от этой мысли подальше, иначе она сведет меня с ума. Но не думать о ней — это был еще один способ о ней думать, и все начиналось снова.
Как я и говорил, чаша весов с неудачами была впечатляющей, даже захватывающей. Рассматриваем пример: я прошел через все, что могло уничтожить меня в Аду, и смог выжить, но я потерял то единственное, что не должен был отпускать ни в коем случае — потерял ее, потому что был самонадеянным и легкомысленным, потому что верил, что смогу предугадать все хитрости Элигора. Орфей спустился за своей женой в Аид, но потерял ее, нарушив условие богов и посмотрев на нее слишком рано, еще не покинув подземное царство. Я же потерял свою любимую, потому что смотрел, но многого не видел.
— Я должен был знать это, — повторил я, должно быть, уже трехсотый раз с того момента, как мы покинули ту парковку. — Мне не следовало уходить из Ада без нее. Его уловка началась еще тогда, в Лошадиной плоти — он показывал мне ненастоящую Каз и обещал освободить ее. Уже тогда он все спланировал! Он передаст мне поддельную Каз и не нарушит свое слово. Ему даже не надо было клясться, но он воспользовался этим шансом, чтобы напоследок помучить меня.
В животе у меня будто все свернулось комом. Я посмотрел на «Кровавую Мэри», стоявшую передо мной. Теперь, когда я пил ее — ну, уже вторую, если говорить честно, — я задумался, действительно ли мне хочется еще алкоголя? Только забвение помогло мне пережить первые несколько дней, но выпивка уже больше не помогала. Если я не собирался нырнуть в черную пустоту, то надо было подумать о других вариантах. Я решил, что обязательно начну возвращаться к жизни завтра. Или послезавтра. Хотя нет, лучше завтра.
Беспокоиться о чем-то — это полный отстой.
— Дело в том, — сказал Клэренс, — что я так и не понял, в чем вся особенность этого пера. Ну, в смысле, даже если оно из крыла одного из наших боссов, какое до этого дело Элигору? Он как-то может его использовать? И почему он так хотел получить его, что даже был готов обменять на женщину-демона? Ну, не обменять, конечно, а сделать вид, что меняет, — он увидел выражение моего лица. — Прости, Бобби.
Даже после всех безумий, случившихся со мной после возвращения из Ада, я по-прежнему был избирателен в том, что касалось информации, которой я делился. Даже Сэм не знал всего:  я утаил от него рассказ о воспоминаниях Уолтера Сандерса. Даже если Кифой действительно была Энаита, и это именно она отправила «улыбающегося убийцу», чтобы забрать у меня перо и защитить с его помощью свои тайны, я не хотел ставить Сэма перед выбором, пока не достану доказательства получше. Дело не в том, что он мог меня выдать, но наша дружба претерпела определенные изменения, которых я до конца пока не мог понять, и я хотел, чтобы все было по-честному. Мне оставалось лишь надеяться, что, умалчивая об этом, я не подвергаю его опасности.
А Клэренс, естественно, знал еще меньше. Теперь ему стало известно больше, чем мне хотелось, но он все равно не подозревал, насколько безумной эта ситуация была на самом деле и что, вполне возможно, именно такой важный ангел, как Энаита, одна из Главенствующих, оживляет серийных убийц и отправляет в Ад невинных ангелов вроде Уолтера. Если я и Сэму не мог полностью довериться, то я точно не собирался раскрывать все карты перед новичком — это было ясно как божий день.
— Самая простая версия, — сказал я, — заключается в том, что Элигор совершил сделку с кем-то в Раю, с кем-то очень важным. И сделка эта касалась создания Третьего пути, который находился бы вне Рая, Ада и Земли. Но Элигору требовалась защита, особенно на тот случай, если об этом прознают в Аду, поэтому он взял перо от Кого-то из Рая в качестве… чего? Возможного шантажа, как мне кажется. Смысл таков: если Кто-то из Рая не сдержит своих обязательств по сделке или дела пойдут плохо, у Элигора останется это перо, которое заставит ангела играть честно — ведь это все равно что подпись под словами: «Я заключил тайную сделку с Адом». Им обоим нужно было держать это в секрете. И ни одна из сторон — ни Рай, ни Ад — не должна была узнать об этом, — внезапно я ощутил острый приступ голода. Наверное, потому что я не ел весь день или даже больше. — И теперь ангельская метка опять в руках этого ублюдка.
— Так что же осталось у того важного ангела? — спросил Клэренс.
— Не знаю. Вероятно, сожаление. Как и у всех нас. — «Может, мне и правда стоит немного поесть», — подумал я. Ничего серьезного, потому что мой желудок явно был настроен против.
— Ты что-нибудь закажешь, Бобби? — спросил Сэм. — Хорошая идея. Возьми-ка блинов. Они высушат хоть немного пойла из твоего желудка. — Он отклонился назад и отпил свой имбирный эль. — Я, может, закажу кальмаров. Даже повар Билла не сможет испортить еду, если она была заморожена.
— Ты уже забыл, как нашел батарейку, когда ел рыбу с картошкой? — поинтересовался я, поглядывая на меню. Я махнул официантке. Затем, будто фитиль догорел и наконец достиг пороха в пушке, потому что в моей голове раздалось громкое «бум!». 
— Постой-ка — что ты сказал?
— Кальмары.
— Не ты, придурок. Клэренс.
Новичок на мгновение задумался.
— Я спросил, что осталось у ангела.
— Что осталось у ангела?..
— Ну, если перо было меткой их соглашения, то какой была другая метка? Демон получил перо, а что досталось ангелу на тот случай, если бы ему пришлось шантажировать Элигора?
Наконец, к нам подошла официантка, но я был слишком изумлен, чтобы говорить. Сэм сжалился надо мной и заказал мне блинов и еще кофе, а себе взял нечто хрустящее и жутко холестериновое.
Когда официантка удалилась, я все еще был занят размышлениями. Должно быть, я выглядел так, будто со мной случился удар, потому что Клэренс подался вперед и спросил:
— Бобби, с тобой все в порядке?
— Новичок, если бы я не был слегка неуверен в своей мужественности и если бы я не знал, что Сэм точно никогда мне этого не простит, то я бы расцеловал тебя прямо сейчас.
— Что?
— Ты прав, ты прав, ты так чертовски прав. — Я покачал головой, удивленный размахом своей собственной глупости. — Мои мысли несколько месяцев были заняты только этим пером, но я никогда не задумывался, что Элигор отдал взамен. Ведь, конечно, он должен был что-то дать ангелу. Клятву кровных братьев не заключают, если каждая сторона не прольет крови! И я знаю, что это.
— Можешь обобщить всю эту хрень, пока мне не принесли кальмаров? — спросил Сэм.
— Легко. Той ночью я кое-что заметил.
— Той ночью — это какой именно из тех ночей, когда ты пил, слушал блюз, плакал и блевал в мусорку? — спросил Сэм. — Вероятно, все это ты делал одновременно. Так ты говоришь о прошлой неделе , на парковке?
— Ну да, неважно. В последний раз, когда я видел Элигора, он всего на мгновение показал свое истинное лицо. Это, конечно, не совсем «лицо», — пояснил я Клэренсу. — Ведь Элигор и другие падшие ангелы… они на самом деле старше всех лиц. Но он потерял контроль над собой, и я увидел частичку его разгневанного демонического облика. Почему-то меня не удивило, что он всегда выглядит как Валд, даже в Аду, а должно было. — Я чувствовал, как ускоряется биение моего сердца. Не скажу, что мне стало лучше, потому что мне по-прежнему было так плохо без Каз, что я едва ли мог разговаривать и вообще двигаться, но впервые с того момента, как в моих руках оказалось илистое тело Марморы, я ощутил, что кое-что могу сделать. — Но я об этом не подумал. Когда его маска дрогнула, я увидел, что один из рогов на его голове был… ну, вроде как изуродованный и жалкий на вид. Как если у козла или другого рогатого животного спиливают рог, а потом он начинает нарастать снова.
— Так ты имеешь в виду… — начал Сэм.
— Что когда они заключили сделку, а наш важный ангел отдал Элигору перо, то вполне вероятно, что Элигор тоже передал что-то этому ангелу — тот самый рог, который до сих пор полностью не вырос. И поэтому он не показывался в своем адском обличье.
Сэм сделал удивленное выражение лица.
— Ну и ну.
— Но разве этот факт может тебе как-то помочь? — спросил Клэренс. — Я имею в виду, если у одного из великих ангелов хранится рог Элигора, как ты собираешься его достать?
— Ты хочешь сказать, как мы собираемся его достать? — отозвался я. — Потому что один я это сделать не смогу. Я пытался снова и снова, но не выходит. Мне нужна помощь от вас обоих.
Сэм засмеялся, но эта его улыбка была неискренней.
— Ты засранец. Ты ведь это несерьезно?
— Я не могу себе позволить шутить на такую тему, Сэм. Это слишком важно. Единственная женщина, о которой я когда-либо заботился, находится у него, и к тому же он обманул меня на обмене пера — а ради этого обмена я рисковал жизнью раз десять, не меньше. Если я сумею достать этот рог, то у меня будет чем его шантажировать! Это будет мой козырь!
Клэренс наконец-то понял, что я говорю серьезно.
— Нет. Ни в коем случае, Бобби. Я и так успел повстречаться с важными демонами в нерабочие часы и скрываю секреты, которые принесут мне кучу проблем, если кто-то узнает…
«Вообще-то, секреты, за которые тебя отправят в Ад — или еще хуже»,  — подумал я, но счел разумным не произносить это вслух.
— … Но я не могу на это пойти! Украсть что-то у одного из наших боссов! Чтобы ты мог вернуть свою девушку из Ада!
Принесли мои блинчики. Я полил их сиропом и принялся есть. Я вдруг почувствовал, что очень голоден.
— Да, ты не можешь на это пойти, Клэренс. Ты прав. Но и не пойти на это ты тоже не можешь.
— Черт возьми, хватит уже называть меня Клэренсом! — он сказал это так громко, что люди вокруг стали оборачиваться. Он покраснел — и почему мое земное тело так не умеет? — и наклонился так близко к столу, будто собирался побеседовать с бутылкой кетчупа и пачкой салфеток. — В каком это смысле, не могу не пойти на это?
— Потому что я собираюсь это сделать в любом случае. И хотя я пообещал, что никогда добровольно не донесу на вас, если или когда меня поймают на этом, в Раю, скорее всего, выжмут из меня все детали о происшедшем за последние несколько месяцев. Как знать, какие методы они применяют для получения информации? А значит, они узнают о том, что ты должен был сообщить и обо мне, и о Сэме давным-давно.
Новичок был шокирован.
— Ты что, Бобби, шантажируешь меня?
— Нет. Вовсе нет. Я просто реально смотрю на вещи. Нельзя играть на обе стороны, Клэренс — или «Харрисон», если тебе действительно так больше нравится. Мне кажется, это имя больше подходит ребенку, который ходит на занятия по методу Сузуки и назначает свидания в песочнице. — Я налил еще сиропа на блины. — «Клэренс» звучит намного круче.
Казалось, он был удивлен, хотя я не знал, чем именно — моими словами или же тем фактом, что я помнил его имя.
— Не знаю. Мне надо подумать.
Мгновение спустя он поднялся, достал пару купюр и бросил на стол.
— Мне пора. У меня вызов. Я… поговорим об этом позже.
— Теперь тебе и ехать не на чем, — сказал я, когда Клэренс ушел.
Сэм засмеялся.
— Ты что, шутишь? Я был за рулем. Уже забыл?
— Так мы приехали на твоей машине? Как ты вообще можешь иметь машину, обитая в своем зазеркалье?
— Позаимствовал у Орбана. Он сочувствует тем, кто застрял меж двух сторон.
— Да, это логично. — Я разделался с блинами и выпил кофе. — Не подвезешь меня назад домой? Пора мне начать обдумывать, что делать дальше.
— А что насчет новичка? — Сэм поднялся, позвякивая ключами от машины. — Тебя не беспокоит, что он может донести или сделать что-нибудь в этом роде? Отправиться к твоему непосредственному начальству?
— Да, Клэренс. Именно поэтому он оставил пять баксов за чашку кофе. Он такой идеалист и так хочет тусоваться с большими мальчиками, то есть с нами, что мне, похоже, придется сдерживать его пыл, когда он решит атаковать Рай с автоматом наперевес — и все ради Справедливости! 
— Эта мысль меня очень пугает, — сказал Сэм, когда мы подошли к стоянке, откуда направились ко мне домой. — Ты ведь на самом деле не планируешь ничего такого? Потому что даже мы в Третьим пути не хотим, чтобы Рай был уничтожен. Черт, да мы даже не желаем уничтожения и Аду с его жуткими безумцами — ведь им там самое место.
— О, да, — ответил я. — Я согласен. И многих из этих безумцев я повстречал. Нет, я не хочу ничего уничтожать. Мне просто надоело такое отношение, вот и все. Мне нужна правда.
Сэм выбросил зубочистку, которая помогала ему расправиться с остатками кальмаров, застрявшими в зубах.
— Знаешь, именно так все и говорят, а потом начинается какая-то действительно жуткая хрень.
С гавани подул легкий ветерок, свежий, но на удивление холодный.
— Мне нужны ответы, Сэм. Мне нужна справедливость. Без всяких революций.
Он сплюнул что-то на асфальт.
— Твоими бы устами говорить Всевышнему, Бобби. Надеюсь, Он нас слушает.
— Воистину, дружище, — сказал я. — Аминь.
И затем, хоть вы и не поверите, я отправился домой и навел порядок в квартире. Потому что надо хоть с чего-то начинать.

Эпилог
КОРОЛЕВА СНЕГОВ

Хотелось пить. В холодильнике у Каз я нашел бутылку лимонной газировки и с ней же вернулся в постель. Каз дремала; простыня лишь едва прикрывала ее бедра, и я остановился у двери, потому что мое дыхание вдруг замерло. Как она красива… Знаю, я все время это говорю, но потому что я не могу выразить это по-другому, особенно когда дело касается таких вещей. Она была миниатюрной, стройной, но ее бедра изгибались так, что что-то странное начинало происходить внизу моего живота (и в других местах тоже). Трудно объяснить, но нечто в этом прекрасном изгибе женщины, лежащей на боку… ну, я думаю, это похоже на поэзию: если слишком долго ее анализировать, можно упустить самое главное. 
И ее волосы, такие длинные, прямые, светлые, как и сама Каз. Мое желание было таким сильным, что я не мог не задуматься — вдруг это очередная адская западня? Но это была не уловка. Это была она, и все, что я ощущал, было настоящим. Я попадался на хитрости Ада уже не один раз. И разница была мне известна. 
Она перевернулась и взглянула на меня краем глаза. 
— На что ты смотришь? Никогда раньше не видел падшую женщину? 
— Не видел ту, которая бы пала так низко. 
— Ты имеешь в виду, пала до Сан-Джудаса или до тебя? 
— И то и другое. — Я присел на край кровати, чтобы полюбоваться ею, потому что я знал — если подойду ближе, меня снова отвлекут эти прикосновения, запахи и вкусы. 
Знаю, звучит безумно, но в тот момент я вспоминал фотографию актрисы из 1960-х, Джин Сиберг, одетую в броню для роли Жанны д'Арк. Правда, у нее были очень короткие волосы, и к тому же на нее надели килограммов десять металлической брони, а Каз была едва укрыта простыней. Но что-то делало ее невероятно похожей на этот образ Джин Сиберг: может, такое же нежное лицо, хрупкое и стройное тело в борьбе против большого, полного опасностей мира? Думаю, актрисе пришлось не легче, чем самой Жанне, так что вряд ли все это покажется вам разумным сравнением. 
— Ты все еще пялишься на меня. 
Я засмеялся — меня поймали. 
— Прости. Ты… я просто думал о Жанне д'Арк. 
— Почему? Собираешься сжечь меня? 
— Только своей любовью. 
Каз засмеялась, и это было приятно. Перевернувшись на спину, она натянула простыню до живота, что вовсе не решило проблему: я по-прежнему смотрел на нее и отвлекался. 
— Я помню то время, когда ее казнили. 
— Ничего себе! Ты была там? 
— Я? — Она покачала головой. — Нет, конечно нет. Ты такой американец! Я была там, где сейчас находится Польша, а это как минимум в полутора тысячах километров оттуда. Но новость об этом обошла всю Европу. Мой муж, да не упокоится никогда его душа, услышал об этом во время путешествия и не мог дождаться, когда вернется домой и расскажет мне об этом. Он считал это… даже не знаю. Интересным. Захватывающим. — Она снова замолчала. — Когда пришло и мое время, я вспомнила о ней. Не в плане ее веры, конечно. У меня к тому времени ее совсем не осталось. 
Я хотел задать ей вопрос, но выражение ее лица меня остановило. 
— Я вспомнила о ней, потому что весь ужас был не в смерти, а в ненависти толпы. Среди тех, кто наблюдал за ее казнью в Руане, наверняка было несколько людей, считавших ее невиновной или, по крайней мере, не заслуживающей такой ненависти — кто-то даже дал ей крест из палочек, чтобы она смогла встретить свой конец вместе с Господом. Но среди толпы на нашей городской площади не было ни одного человека, включая моих детей, который бы думал, что я не заслуживаю умереть в страшных мучениях. 
В тот момент я впервые осознал разницу между нами, то есть разницу между нашими воспоминаниями. Я вздрогнул, представляя себе алчные и враждебные лица средневековой толпы. 
— Не стоит, — сказал я. — Все кончено. Ты здесь — и я здесь. 
Она повернулась ко мне. На миг я подумал, что она разозлилась. Я до сих пор не всегда пониманию выражение ее лица, но тогда она лишь сказала: 
— Это никогда не кончается, Бобби, дорогой. Ад устроен совсем по-другому. 
Я забрался поближе к ней и обнял ее, а она повернулась спиной, прижавшись своими бедрами к моим. Я пытался, как мог, не обращать внимания на эту отвлекающую близость ее тела, ее тепло, на ее грудь, поднимающуюся в такт ее дыханию. 
— Я по-прежнему изумлен тем, насколько светлые у тебя волосы, — сказал я, целуя ее шею — этим я был занят большую часть той ночи. — Просто невероятно, они практически белые. Может, твоими предками были викинги? — Конечно, они могли быть и покрашены, хотя удивительно сочетались с ее бледной кожей, но годы на Земле многому меня научили: спрашивать у женщины, красит ли она волосы, не самая лучшая идея, как и задавать вопрос о том, не беременна ли она. 
Она пожала плечами в моих объятьях. 
— Викинги? Вполне возможно. Но среди моих предков намешано много крови: славянской, германской, готской и даже монгольской. — Она прижалась ко мне еще сильнее, не заигрывая, но устраиваясь поудобнее. — Есть одна старая история о том, откуда появились люди с золотистыми волосами. Цыганская история. 
— Цыганская? В тебе течет и цыганская кровь? 
— Нет, это вряд ли. — Она стала говорить медленнее, и я подумал, что она опять засыпает. — Они жили в королевстве всего несколько поколений. Но когда я была маленькой, среди наших прислуг была одна цыганка, и за работой она иногда рассказывала мне разные истории. 
Я ждал. 
— И что же за история? Про людей с золотистыми волосами? 
Через какое-то время она продолжила: 
— Да. Она рассказывала, что однажды у подножия горы расположилось цыганское племя. Они не взбирались вверх по горе, потому что там всегда было туманно и холодно, а по ночам они слышали голоса, завывающие вместе с ветром. Единственным храбрецом, решившим забраться на гору, стал парень по имени Одинокий Коркоро, у которого не было семьи. Но даже он не стал подниматься слишком высоко, иначе с заходом солнца он не смог бы найти дорогу назад. 
Как-то ночью разразилась ужасная буря, с громом и молнией. Всю верхушку горы укутал туман, и она стала невидимой. Рядом с поселением цыган появилась женщина — красивая, но очень странная молодая женщина с белыми волосами и голубыми глазами… 
— Как ты, — сказал я. 
— Заткнись, крылатый, я рассказываю историю. 
Она протянула руку и погладила меня так, что я сразу отвлекся. Однако это сработало: я перестал ее перебивать. Конечно, теперь было трудно сконцентрироваться на ее цыганской истории. 
— Так вот, первым, кто ее увидел, был Одинокий Коркоро, который любил уходить далеко от поселения, чтобы поохотиться. Он привел ее с собой, и люди накормили ее и напоили вином, но все равно были напуганы ее странным видом. Все цыгане были темными, с волосами и глазами цвета ночи, а она словно пришла из другого мира. 
Они спросили, откуда она и кто ее народ, и светловолосая женщина ответила, что она — Королева Снегов, что она живет на вершине холодной горы со своим отцом, Королем Туманов, но она сбежала из своего королевства, потому что узнала, что люди умеют любить, а именно этому она и хотела научиться больше всего на свете. 
Она полюбила Коркоро, который нашел ее, и он полюбил ее, и наконец все племя цыган стало доверять ей, хотя она все равно казалась им необычной. Вместе с Коркоро, которого больше не называли «Одиноким», они завели двадцать детей, и у каждого волосы были солнечного цвета, как у их матери. И, если верить цыганам, так и появились люди с золотистыми волосами. 
— И это конец истории? 
Она слегка напряглась. 
— Не совсем. По крайней мере, не из той истории, которую узнала я. 
— Так что там случилось? 
— Не помню. Я устала, Бобби. Дай мне немного поспать. 
И я должен был послушать ее. Но я хотел наслаждаться каждым мгновением с ней и еще хотел узнать, почему она не рассказала историю до конца. 
— Это одна из тех легенд, где дети вырастают и становятся героями? 
— Нет, — она вздохнула. — Нет. Ее отец, Король Туманов, завидовал ее жизни среди людей и особенно ревновал дочь к ее мужу. Поэтому он приказал ей вернуться, а если она ослушается, он грозился уничтожить всех цыган. Поселение окружил туман, полный воинов Короля Туманов. Их глаза блестели, словно кошачьи. Коркоро хотел вступить в бой, но Королева Снегов знала, что ему не справиться с Королем Туманов, поэтому, когда наступила темнота, она ушла в туман и исчезла. Но она оставила своих детей, и они все выросли, поженились и завели собственных детей, и у всех их потомков были светлые волосы, и поэтому в Польше появились люди с такими волосами, как у меня. — Она свернулась и стала еще миниатюрнее. — Теперь давай спать. Пожалуйста. 
— А что же Корки? 
— Кто? 
— Корки, Корко, Коркодорко, или как его там звали? Ее муж. Который нашел ее и влюбился. Что он сделал, когда она вернулась назад в Королевство Туманов. 
— Ничего. Он ничего не мог сделать. Ни один человек не мог добраться до вершины горы, где жил Король Туманов. Коркоро вырастил детей. Он не забывал ее. Это конец истории. 
— Как-то глупо, — сказал я и перевернулся на спину. 
Сначала Каз все так же лежала на боку, но потом сдалась и повернулась лицом ко мне-то есть к моему боку. Я же смотрел в потолок. 
— Глупо? Это просто старая история, Бобби. 
— Неважно. Я хочу, чтобы в историях был смысл. Я бы никогда не позволил тебе… будь я на месте этого Коркадудлду, я бы никогда не отпустил ее. Я бы отправился за ней. 
— Но он не мог, — сказала она терпеливо, будто это было так очевидно, а я не мог этого понять. — Он ничего не мог поделать. Она ушла. Ему надо было научиться жить без нее. 
— Ни за что, — сказал я. — Он должен был забраться на эту гору. 
— Тогда бы он погиб. — Она погладила меня по голове, словно я был ребенком, слегшим с температурой. — И у их детей не осталось бы ни отца, ни матери. 
— Тоже неважно. Он должен был пойти за ней. 
Она уставилась на меня — я чувствовал это, хотя видел ее всего лишь краем глаза. Она приподнялась и положила голову мне на грудь. 
— Иногда ничего нельзя поделать, Бобби. 
— Это чушь, Каз. Всегда можно что-то сделать. 
— Это же сказка. Почему ты так злишься? 
Она была права, а я действительно не знал, в чем причина моей злости. Тогда не знал. Сейчас я, конечно, знаю, да и вы, наверное, тоже. 
— И все же ему не следовало ее отпускать. — Я обхватил ее обеими руками, будто пытаясь удержать на тот случай, если придет туман. — Никогда. 
— Иногда все не так просто, — сказала она.